Эпитома Юлия Валерия. Книга I

Aegyptii sapientes sati genere divino primi feruntur permensique sunt terram ingenii pervicacia et ambitum coeli stellarum numero adsecuti. Quorum omnium Nectanabus prudentissimus fuisse comprobatur, quippe qui, quod alii armis, ille ore potuisse convincitur. Denique mundialia elementa ei parebant, adeo ut, si metus bellicus illi immineret, non exercitum, non machinamenta martia moveret: quin potius ingressus aulae penita regiaeque secreta ibi se solitarium abdebat invecta secum pelvi. Quam dum ex fonte liquidissimo impleret, ex cera imitabatur navigii similitudinem, effigiesque hominum illic collocabat. Quae omnia cum supernare coepissent, mox moveri ac vivere visebantur. Adhibebat etiam et virgulam ex ligno hebeni, et praecantamina loquebatur, quibus vocaret deos superos inferosque; sicque laborabat pelvi naviculam submergi. Ex quo fiebat, ut simul cum submersione illius cerae et cereis insessoribus etiam omnes hostes, si qui adesse praenuntiabantur, pelago mergerentur. Itaque multo tempore regno ac securitate potitus est.

Египетские мудрецы, рождённые от божественного рода, слывут первыми: упорством ума они измерили землю и, исчислив звёзды, постигли окружность неба. Мудрейшим из всех них признан Нектанеб: ведь то, что другие могли совершить оружием, он, как доказано, мог совершить словом. И действительно, ему повиновались стихии мира, так что, если ему грозила война, он не выдвигал ни войска, ни боевых машин, а входил во внутренние покои дворца, в тайные комнаты царского жилища, и запирался там в одиночестве, внеся с собою чашу. Наполнив её из прозрачнейшего источника, он лепил из воска подобие корабля и помещал туда фигурки людей. Когда всё это начинало плавать по поверхности, вскоре было видно, как оно движется и оживает. Пускал он в ход и жезл из эбенового дерева и произносил заклинания, которыми призывал богов вышних и подземных; и так добивался, чтобы кораблик в чаше пошёл ко дну. Отсюда и выходило, что вместе с погружением этого воска и восковых седоков тонули в море и все враги, если приходила весть о приближении каких-либо [врагов]. Поэтому он долгое время владел царством и жил в безопасности.¹²

The sages of Egypt, sprung from divine stock, are said to have been the first: by persistence of mind they measured the earth, and by numbering the stars they grasped the circuit of the sky. Of them all Nectanebo is acknowledged to have been the wisest, for what others could do by arms, he is shown to have been able to do by his voice. Indeed, the elements of the world obeyed him, so much so that if a threat of war hung over him, he set in motion no army and no engines of war; instead he would go into the inmost rooms of the palace and the secret chambers of the royal residence and shut himself away there alone, taking a basin in with him. Filling it from a very clear spring, he would fashion out of wax the likeness of a ship and set figures of men in it. When all these had begun to float on the surface, they were soon seen to move and to come alive. He also used a little wand of ebony wood and spoke incantations to summon the gods above and below; and in this way he worked to make the little ship sink in the basin. So it came about that, together with the sinking of that wax and its waxen passengers, all the enemies too, if any were reported to be approaching, were drowned in the sea. And so for a long time he remained in possession of his kingdom and in safety.¹²

Quodam igitur tempore nuntiatum est ei, multas adversus eum gentes una conspiratione atque eadem voluntate consurrexisse, scilicet Indos, Arabes Phoenicesque, Parthos et Assyrios, nec non et Scythas, Alanos, Oxydracontas, Seres atque Caucones, Hiberos, Agriophagos, Eunomitas et quaecunque sunt Orientis barbarae gentes. Quibus ille auditis plausum dans manibus magno risu dissolutus est.

И вот однажды ему сообщили, что против него поднялось множество народов в едином сговоре и с единым умыслом, а именно: индийцы, арабы и финикийцы, парфяне и ассирийцы, а также скифы, аланы, оксидраки, серы и кавконы, иберы, агриофаги, эвонимиты и все варварские народы, какие только есть на Востоке. Услышав об этом, он захлопал в ладоши и залился громким смехом.³⁴

So at one time it was reported to him that many nations had risen against him in a single conspiracy and with one and the same will: namely the Indians, the Arabs and Phoenicians, the Parthians and Assyrians, and also the Scythians, Alans, Oxydracae, Seres and Caucones, the Iberians, Agriophagi, Euonymitae and all the barbarian nations there are in the East. On hearing this he clapped his hands and dissolved in loud laughter.³⁴

Igitur ad consuetam artis confugit peritiam, et more solito adhibuit sibi pelvem atque omnia alia instrumenta. Quibus intellexit se vincendum atque ab hostibus capiendum, nisi fugae consuleret. Mox autem, raso capite et barba, collectisque omnibus quaeque sibi erant pretiosarum opum, appulit Macedoniae. Ibique amictus veste linea, astrologum se professus, vim peritiae suae cum magna admiratione commendabat.

Тогда он прибег к привычному искусству и, как обычно, взял чашу и все прочие принадлежности. По ним он понял, что будет побеждён и взят в плен врагами, если не позаботится о бегстве. Вскоре, обрив голову и бороду и собрав всё ценное имущество, какое у него было, он добрался до Македонии. Там, облачившись в льняную одежду и объявив себя астрологом, он прославлял силу своего искусства, вызывая великое изумление.⁵⁶

So he had recourse to the expertise of his usual art and, as was his custom, took the basin and all the other instruments. By them he understood that he would be defeated and captured by the enemy unless he took thought for flight. Soon, having shaved his head and beard and gathered all the precious possessions he had, he reached Macedonia. There, dressed in a linen garment and professing to be an astrologer, he advertised the power of his skill, to great admiration.⁵⁶

Ergo Nectanabus iam longe celebratior apud Macedones erat, adeo ut etiam fama illius nec Olympiadam quidem reginam lateret. Enimvero Philippus tunc bello forte aberat; coepitque regina consulere peritiam viri. Qui ut ad eam ingressus est, non eam dominae appellatione dignatus est, qui se quondam dominum fuisse meminisset. Moxque eius pulchritudinem admiratus amore illius captus est. Cum ergo iussus sedisset, ait regina ad eum: „Tune“, inquit, „es Nectanabus ille matheseos sciens? Dic ergo quanam usus peritia adeo veri amicus cluis.“ Ad id respondit: „Multifida quidem est, o regina, haec nostra vaticinandi scientia, neque est in tempore uno omnium meminisse; nam et interpretes somniorum et astrici, quibus omnis divinandi ratio reseratur, multaque praeter haec sunt, quibus uti ad praescientias solemus.“ His dictis cum acrius in vultum reginae intueretur, Olympias ait: „Quid ita defigeris, o propheta, ubi me intueris?“ At ille: „Recordor,“ inquit, „oraculi illius, quod apud Aegyptum a diis acceperam, quod oporteret me reginae vera praedicere. Quare consule super his, quae cupis.“ Et cum verbo promit tabulas, quas huius peritiae docti pinacem nominant. Auro enim et ebore variatum pretium cum sui operis admiratione contenderat. Tum promit etiam septem stellas et horoscopum pariter, quibus singulis sui metalli species inerat. Iovem quippe viseres aereo lapide nuncupatum, Solem cristallo, Lunam adamante, Martem dici sub lapide haematite, Mercurium smaragdo; Venus autem saphirina erat, Saturnus in ophite; at vero horoscopus lygdinus erat. Exinde mirans Olympias stellarum mirabilem varietatem et propius sessitans: „O“, inquit, „tu intuere, quaeso, meam et Philippi congruentiam: nam multa fama est, quia, si ex hoste rediens adfuerit, abiecta me velit in alteram transmigrare.“ Quin Nectanabus statim suam adhibet constellationem, exploraturus ea quae regina petiverat. Quo facto ait: „Non vana“, inquit, „ista ad te fama pervenit, sed enim vera est. Ego enim ac si propheta ex Aegypto opitulabor, ne quid de divortio formidaveris. Nam fatale tibi est, secundum quod perspexi, misceri te deo, genituramque filium ultorem omnium, si qua in te Philippus audebit.“ Tum illa: „Et cuinam“, inquit, „deo ad torum debeor?“ Respondit: „Ammoni, deo Libyae. Quare paraveris tete velim, ut feminis mos est et reginae decorum, ad huiusmodi nuptias. Videbis ante et somnium et in somnio nuptias tibi cum deo futuras esse.“ At illa: „Hoc“, inquit, „somnium si somniabo, iam non ut mago utar te, enimvero honore dei venerabor.“

Итак, Нектанеб был уже гораздо более известен у македонян, так что молва о нём не укрылась даже от царицы Олимпиады. А Филипп в то время как раз был на войне, и царица стала обращаться за советом к искусству этого человека. Войдя к ней, он не удостоил её обращения «госпожа», так как помнил, что сам некогда был господином. И вскоре, восхищённый её красотой, он был охвачен любовью к ней. И вот, когда он по её приглашению сел, царица говорит ему: «Ты ли тот самый Нектанеб, знаток „математики“ [астрологии]? Скажи же, каким искусством пользуясь, ты слывёшь таким другом истины?» На это он ответил: «Многоразлична, о царица, эта наша наука прорицания, и невозможно за один раз всё упомянуть: есть ведь и толкователи снов, и астрологи, которым открыт всякий способ гадания, и многое другое сверх того, чем мы обычно пользуемся для предвидения». Когда после этих слов он пристальнее вгляделся в лицо царицы, Олимпиада говорит: «Отчего ты так застыл, пророк, глядя на меня?» А он: «Я вспоминаю, — говорит, — то прорицание, которое получил от богов в Египте: что мне надлежит предсказать царице истину. Поэтому спрашивай о том, чего желаешь». И с этим словом он вынимает доску, которую сведущие в этом искусстве называют пинаксом. Ведь её ценность, расцвеченная золотом и слоновой костью, соперничала с восхищением, которое вызывала сама работа. Затем он вынимает также семь светил и гороскоп [знак асцендента], и у каждого из них был свой особый материал. Так, можно было видеть Юпитер, обозначенный «небесным» камнем, Солнце — горным хрусталём, Луну — адамантом, Марс — под именем камня гематита, Меркурий — смарагдом; Венера же была из сапфира, Сатурн — из офита, а гороскоп был из лигдина. Тогда Олимпиада, дивясь чудесному разнообразию светил и подсев ближе, говорит: «О, посмотри, прошу тебя, на согласие [звёзд] — моих и Филипповых: ведь много ходит слухов, что, вернувшись с войны, он захочет отвергнуть меня и перейти к другой». И Нектанеб тотчас обращается к собственному расположению светил, чтобы исследовать то, о чём просила царица. Сделав это, он говорит: «Не пустой слух дошёл до тебя — он правдив. Но я, как пророк из Египта, приду на помощь, чтобы ты нисколько не страшилась развода. Ибо тебе суждено, судя по тому, что я усмотрел, соединиться с богом и родить сына — мстителя за всё, если Филипп что-либо дерзнёт против тебя». Тогда она: «И какому же богу, — говорит, — я назначена на ложе?» Он ответил: «Аммону, богу Ливии. Поэтому я хотел бы, чтобы ты приготовилась к такому браку, как в обычае у женщин и как подобает царице. Сначала ты увидишь сон, а во сне — что тебе предстоит брак с богом». А она: «Если мне приснится этот сон, — говорит, — я уже не стану обращаться к тебе как к магу, но буду чтить тебя божескими почестями».⁷⁸

So Nectanebo was by now far more celebrated among the Macedonians, so much so that his fame did not escape even Queen Olympias. Philip, as it happened, was then away at war; and the queen began to consult the man’s skill. When he came in to her, he did not deign to address her as ‘mistress’, since he remembered that he had once been a master himself. And soon, admiring her beauty, he was seized with love for her. So when, at her bidding, he had sat down, the queen said to him: “Are you that Nectanebo who is versed in mathesis? Tell me, then, by using what skill you are renowned as such a friend of truth.” To this he answered: “Manifold indeed, O queen, is this science of ours of prophesying, and it is impossible to mention everything at one time; for there are dream interpreters and astrologers, to whom every method of divination lies open, and many other things besides, which we are accustomed to use for foreknowledge.” When after these words he gazed more keenly into the queen’s face, Olympias said: “Why are you so transfixed, prophet, when you look at me?” And he said: “I recall that oracle which I had received from the gods in Egypt: that I was to foretell the truth to a queen. So ask about whatever you desire.” And with that word he brings out a board, which those learned in this skill call a pinax. For its costliness, variegated with gold and ivory, vied with the admiration roused by the workmanship. Then he also brings out the seven stars and likewise the horoscope [the marker of the ascendant], each of which had its own kind of material. You could see Jupiter designated by an ‘aerial’ stone, the Sun by rock crystal, the Moon by adamant, Mars named under the stone haematite, Mercury by emerald; Venus was of sapphire, Saturn of ophite, and the horoscope was of lygdine. Then Olympias, marvelling at the wonderful variety of the stars and sitting closer, said: “Oh, look, I beg you, at the agreement between me and Philip; for there is much talk that, when he comes back from the war, he will cast me off and want to go over to another woman.” And at once Nectanebo brings in his own nativity, to examine what the queen had asked. When this was done, he said: “It is no empty rumour that has reached you; it is true. But I, as a prophet from Egypt, will come to your aid, so that you need have no fear of divorce. For it is your destiny, from what I have discerned, to be united with a god and to bear a son who will avenge everything, if Philip dares anything against you.” Then she said: “And to which god am I due for his bed?” He answered: “To Ammon, the god of Libya. Therefore I would have you prepare yourself for such a marriage, as is the custom of women and befits a queen. First you will see a dream, and in the dream that your marriage with the god is to come.” And she said: “If I dream this dream, I will no longer treat you as a magus, but will honour you with the honour due to a god.”⁷⁸

Progressus inde Nectanabus herbas quaeritat ad somniorum imperia necessarias. Quibus carptis atque in succum pressis effigiat ex cera corpusculum feminae, eique nomen reginae adscribens lectulum ei fabricatur, cui illa effigies supraponitur; iuxtaque lucernis accensis succum herbarum potentium superfundit, carmenque indicit efficax et secretum; quo effectum est, ut quicquid ille simulamini cereo loquebatur, id omne fieri sibi regina per somnium sit opinata. Vidit enim se in complexibus dei, et post complexus audierat sibi ipsum loquentem, foetam se et utero gravem genituramque filium vindicem.

Выйдя оттуда, Нектанеб ищет травы, нужные, чтобы повелевать снами. Сорвав их и выжав из них сок, он лепит из воска маленькое женское тело и, надписав на нём имя царицы, сооружает для него ложе, на которое кладёт эту фигурку; рядом зажигает светильники, поливает её соком могущественных трав и произносит заклинание, действенное и тайное. Этим было достигнуто то, что всё, что он говорил восковому подобию, царица во сне приняла за происходящее с нею самой. Ведь она увидела себя в объятиях бога, а после объятий слышала, как он сам говорит ей, что она зачала, носит во чреве и родит сына-мстителя.⁹¹⁰

Going out from there, Nectanebo searches for herbs needed to command dreams. When he has picked them and pressed them into juice, he models out of wax the small body of a woman and, inscribing the queen’s name on it, makes a little bed for it, on which the figure is laid; and, lighting lamps beside it, he pours over it the juice of the potent herbs and pronounces a spell, effective and secret. By this it was brought about that whatever he said to the waxen image, the queen believed in a dream was all happening to her. For she saw herself in the embraces of the god, and after the embraces she had heard him himself telling her that she was pregnant and heavy with child and would bear a son, an avenger.⁹¹⁰

Moxque dehinc illa surgens e lectulo hominem ad se vocat, eique somnii retulit visionem. Cui ille: „Hoc“, inquit, „o regina, somnium est verum; eius effectus cito subsequetur. Quapropter secus cubiculum tuum secreto mihi lectum praeparari iubeto, ut, si forte aliquis tibimet repentinus ingruerit metus, possim tibi spes esse subsidii.“ Promisit regina, et vicinum cubiculo suo secessum mago tribuit, pollicens honores multos, si conceptu sit potita. Tum magus: „Praecursor tibi,“ inquit, „deus ipse aderit, nam sedenti superveniet draco reptabundus. Tu vero eo viso omnes qui aderunt egredi iubeto. Et cum te lecto collocaveris, explora vultum illum, quem iam in somnio praevidisti, si is erit.“

А затем она, поднявшись с ложа, зовёт этого человека к себе и рассказывает ему видение сна. Он ей: «Этот сон, о царица, истинный; скоро последует и его исполнение. Поэтому вели тайно приготовить мне ложе рядом с твоей спальней, чтобы, если тебя вдруг охватит какой-нибудь страх, я мог стать тебе надеждой на помощь». Царица согласилась и отвела магу уединённую комнату рядом со своей спальней, суля ему многие почести, если зачнёт. Тогда маг говорит: «Предвестником к тебе явится сам бог: когда ты будешь сидеть, к тебе приползёт змей. Ты же, увидев его, вели выйти всем, кто будет рядом. А когда ляжешь на ложе, всмотрись, тот ли это лик, который ты уже видела во сне».¹¹¹²

Then, rising from her bed, she calls the man to her and tells him the vision of the dream. He said to her: “This dream, O queen, is true; its fulfilment will soon follow. Therefore have a bed prepared for me in secret next to your bedchamber, so that, if some sudden fear should come upon you, I may be your hope of help.” The queen agreed, and assigned the magus a retreat next to her bedchamber, promising him many honours if she should conceive. Then the magus said: “As your forerunner the god himself will come to you: for while you are sitting, a serpent will come crawling up to you. When you see it, order all who are present to leave. And when you have lain down on the bed, examine whether it is that face which you already saw beforehand in the dream.”¹¹¹²

Insequenti igitur die locus destinatur mago, isque providit ex arte vellus arietis mollissimum simul cum cornibus, et sceptrum et amictum candidum, effecitque ex scientia reliquum corpus veluti draconem vespere adventantem ad feminam. Quo illa viso cunctos egredi iussit, deditque sese mox lectulo, et operto capite, solo oculo ad superventum opinati dei curiose intendebat. At ille sceptro deposito conscensoque lecto nuptias agit. Exinde manu superiecta utero ait: „Gaudeto, o mulier, te gravidam ex me, filiumque parituram qui universi orbis dominio potiatur;“ receptoque sceptro exivit. Mane autem facto mulier alacrior cubiculum Nectanabi inrupit; isque somno excitatus, ut nescius rei, causam quaerit adventus. Tum illa: „Facta,“ inquit, „sunt omnia, quae promiseras;“ et ille in hoc se gaudere respondit. Rursus mulier: „Ergone ultra adesse dignabitur? Nam est mihi ad tales nuptias amor!“ Tum magus: „Audi,“ inquit, „o regina! huius dei minister ego sum; et tu, cum volueris talis mariti conventum, dicito mihi, atque ego procurabo, quo ad te saepius veniat.“ At illa mox claves cubiculi mago dari iubet; ex quo promptior illis erat in id quod cupiverant commeatus. Sed iam alvo crescente „Quidnam“, inquit, „o propheta, fiet, quidve nunc facto opus est, si adveniens Philippus cum isto me onere deprehendat?“ „Ne metueris,“ respondit ille, „quia opitulabitur Ammon illi vitio, quod suasit.“

И вот на следующий день магу отводится место, а он своим искусством припас мягчайшее баранье руно вместе с рогами, скипетр и белое одеяние и с помощью своего знания сделал остальное тело как бы змеем, вечером приходящим к женщине. Увидев его, она велела всем выйти, тотчас легла в постель и, закрыв голову, одним только глазом с любопытством следила за появлением мнимого бога. А он, отложив скипетр и взойдя на ложе, совершает брак. Затем, положив руку ей на чрево, говорит: «Радуйся, женщина: ты беременна от меня и родишь сына, который будет владеть всем миром». И, взяв назад скипетр, вышел. Когда же настало утро, женщина в приподнятом духе ворвалась в спальню Нектанеба; он, разбуженный ото сна, будто ничего не зная, спрашивает о причине её прихода. Тогда она: «Сбылось, — говорит, — всё, что ты обещал». И он ответил, что этому рад. Снова женщина: «Так удостоит ли он прийти ещё? Ведь меня влечёт к такому браку!» Тогда маг: «Слушай, о царица! Я — служитель этого бога; и ты, когда пожелаешь свидания с таким супругом, скажи мне, а я позабочусь, чтобы он приходил к тебе чаще». И она тотчас велит отдать магу ключи от спальни; с тех пор им стало легче добираться до того, чего они желали. Но когда чрево её уже росло, она говорит: «Что же будет, о пророк, и что теперь делать, если Филипп, вернувшись, застанет меня с этим бременем?» «Не бойся, — ответил он, — ведь Аммон поможет в той провинности, к которой сам склонил».¹³¹⁴

So on the following day a place is assigned to the magus, and he, by his art, provided a very soft ram’s fleece together with the horns, a sceptre and a white robe; and by his knowledge he made the rest of his body like a serpent coming to the woman in the evening. When she saw it, she ordered everyone to go out and at once took to the bed, and, with her head covered, she watched with one eye only, intently, for the arrival of the supposed god. He lays aside the sceptre, climbs onto the bed and consummates the marriage. Then, laying his hand on her womb, he said: “Rejoice, woman, that you are pregnant by me and will bear a son who shall gain dominion over the whole world.” And taking up the sceptre again, he went out. When morning came, the woman in high spirits burst into Nectanebo’s chamber; he, roused from sleep as though he knew nothing of the matter, asks the reason for her coming. Then she said: “Everything you promised has happened.” And he replied that he rejoiced at it. Again the woman: “Will he then deign to come again? For I have a longing for such a marriage!” Then the magus: “Listen, O queen! I am this god’s servant; and whenever you want a meeting with such a husband, tell me, and I will arrange for him to come to you more often.” She at once ordered the keys of the bedchamber to be given to the magus; and from then on their way to what they had desired lay more readily open. But when her belly was already growing, she said: “What will happen, prophet, and what must be done now, if Philip comes back and catches me with this burden?” “Do not be afraid,” he replied, “for Ammon will help in that fault into which he himself persuaded you.”¹³¹⁴

Sed Nectanabus accipitrem sibi sacratum parat, eumque monet ire ad Philippum, cui per noctem in somnio adsistens iussis mandatis instruxit. Excitatus autem Philippus veluti alarum plausu advocans somniorum interpretes ait: „Vidi per quietem deum quendam formosum et canitie capitis caesariatum arietisque cornibus insignitum supervenisse Olympiadi, coniugi meae, seseque illi nuptiis miscuisse. Quibus peractis haec etiam verba addiderat: „Excepisti, o mulier, ex me filium vindicem.“ Tum mulieris virginal contegere biblo ac consignare annulo aureo videbatur, cui insculpta erant solis effigies et leonis caput hastili subiecto. Quae cum vidissem, accipiter superveniens plausu alarum me excitare videbatur. Quid igitur istud est, quod portenditur?“ Tum interpretes: „O Philippe, verum istud est. Nam quod signari virginal feminae vidisti, fidem rei visae testatur, unde praenosti quod illa conceperit, nemo enim vas vacuum consignat; ut haec biblo, quippe cum biblus nullibi gentium nisi in nostra tellure gignatur, Aegyptium igitur semen est qui conceptus est; non tamen humile sed praeclarum, propter annuli aurei visionem, quo metallo nihil pretiosius scimus. Sed quoniam signaculum, quod solis forma visebatur, subter leonis caput hastili subiecto: is ipse, qui nascetur, usque in orientis perveniet possessionem, omnia audens, quae natura leonis est, vique id faciet, atque hasta omnia subiugabit. Enimvero quoniam deum capite arietino testaris eundemque canum, deus est Libyae, Ammon nomine.“ Quam interpretationem non aequo animo Philippus accepit.

А Нектанеб готовит посвящённого ему ястреба и велит ему лететь к Филиппу; и тот, представ ему ночью во сне, наставил его тем, что было велено. Филипп же, проснувшись словно от хлопанья крыльев, призывает толкователей снов и говорит: «Я видел во сне, как некий бог, прекрасный, с густыми седыми волосами и отмеченный бараньими рогами, пришёл к Олимпиаде, моей супруге, и сочетался с нею браком. Совершив это, он прибавил ещё такие слова: „Ты зачала от меня, женщина, сына-мстителя“. Затем он, казалось, прикрыл лоно женщины папирусом и запечатал золотым перстнем, на котором были вырезаны изображение солнца и голова льва с подложенным под неё копьём. Когда я это увидел, налетевший ястреб, казалось, разбудил меня хлопаньем крыльев. Что же это предвещает?» Тогда толкователи: «О Филипп, это истинно. То, что ты видел, как запечатали лоно женщины, удостоверяет истинность видения: отсюда ты наперёд узнал, что она зачала, ведь никто не запечатывает пустой сосуд. А что [запечатано] папирусом — поскольку папирус нигде на свете не растёт, кроме нашей земли, — значит, зачатое семя египетское; однако не низкое, а славное, раз ты видел золотой перстень: ведь мы не знаем металла драгоценнее. А поскольку на печати, имевшей вид солнца, внизу [была] голова льва с подложенным копьём, — то сам тот, кто родится, дойдёт до обладания Востоком, дерзая на всё, как в природе льва; сделает он это силой и копьём покорит всё. А раз ты свидетельствуешь, что бог был с бараньей головой и седой, — это бог Ливии по имени Аммон». Филипп принял это толкование с досадой.¹⁵¹⁶

But Nectanebo prepares a hawk consecrated to him and bids it go to Philip; and standing by him at night in a dream, it instructed him with the messages it had been ordered to give. Philip, waking as if at the beating of wings, summoned the dream interpreters and said: “In my sleep I saw a god, handsome, with a thick head of grey hair and marked by ram’s horns, come to Olympias my wife and unite with her in marriage. When this was done he also added these words: ‘Woman, you have conceived by me a son, an avenger.’ Then he seemed to cover the woman’s private parts with papyrus and seal them with a gold ring, on which were engraved an image of the sun and a lion’s head with a spear set beneath it. When I had seen this, a hawk came and seemed to wake me with the beating of its wings. What, then, is this that is portended?” Then the interpreters: “O Philip, this is true. For your seeing the woman’s private parts sealed attests the truth of what was seen; from this you have learned in advance that she has conceived, since nobody seals an empty vessel. As for its being with papyrus — since papyrus grows nowhere in the world except in our land — the seed that was conceived is therefore Egyptian; yet not lowly but illustrious, because you saw the gold ring, for we know of no metal more precious. But since the seal, which looked like the sun, [had] beneath it a lion’s head with a spear placed under it: he who will be born will himself come even to the possession of the East, daring everything, as is the nature of the lion; and he will do it by force and subdue all things with the spear. And since you testify that the god had a ram’s head and was grey-haired, it is the god of Libya, Ammon by name.” Philip did not take this interpretation calmly.¹⁵¹⁶

Festinata igitur re bellica Macedoniam repedat. Tandem adveniens, cum reginam sibi occursare diffidentius intueretur, astu dissimulans indignationem ait: „Me quidem clam res gesta non est, scio tamen te nunquam alicuius popularis amori servisse, enimvero dei deorum pulcherrimi.“ Atque his dictis animum mulieris instauraverat.

Итак, поспешно закончив военные дела, он возвращается в Македонию. Наконец прибыв и видя, что царица выходит ему навстречу неуверенно, он, хитро скрывая негодование, говорит: «От меня-то случившееся не укрылось; но я знаю, что ты никогда не отдавалась любви какого-нибудь простолюдина, но лишь бога — прекраснейшего из богов». И этими словами он ободрил женщину.¹⁷

So, having brought the war to a hasty end, he returns to Macedonia. When at last he arrived and saw the queen coming to meet him with some diffidence, he cunningly concealed his indignation and said: “What happened has certainly not been hidden from me; yet I know that you have never yielded to the love of any common man, but only to that of a god, the fairest of the gods.” And with these words he had restored the woman’s spirits.¹⁷

Interim agebat Philippus cum muliere coniugaliter. Nectanabus vero praesens sed invisus agebat, nec videri se ex arte magica concesserat. Denique interfuit aliquando iam Philippo effervescenti et coniugem acrius increpanti, quod ille conceptus non ex deo foret. Hoc tamen Nectanabus auribus hausit. Dum ergo convivium celebre ac regium pararetur ob reversionem Philippi, nec tamen ipso frontem in laetitiam explicaret, statim se reficit Nectanabus et reformat in illum draconis sed auctiorem tractum, tricliniumque penetrat reptabundus, specie spectabilis, tum maiestate totius corporis, tum etiam sibilorum acumine adeo terribili, ut fundamenta ac parietes domus quati viderentur. Ceteris igitur terrore concussis, Olympias, quo fidem faceret divino numini, manum protendit ad bestiam. At vero draco caput in sinum mulieris [clementius] extendit, et omne agmen in spiram mansuetius collegit, et promptum os mulieri porrexit. Sicque dehinc vertit se in aquilam et volatu discessit. Tunc ex admiratione Philippus exhilaratus: „O coniux“, ait, „patuit vero argumentum divini circa te cultus. Vidimus enim deum auxiliantem tibi, licet quis is est, nesciam, quippe vel Iovem ex aquila, vel Ammonem ex dracone.“ Ad haec mulier: „Ammonem se quidem professus est, dum primum mecum convenire dignatus est, scilicet Libyae dominum universae.“

Тем временем Филипп жил с женщиной как супруг. А Нектанеб был рядом, но невидим: своим магическим искусством он не давал себя увидеть. И вот однажды он присутствовал, когда Филипп, уже вскипев, резко бранил супругу за то, что зачатое ею не от бога. Нектанеб же всё это слышал своими ушами. И вот, когда по случаю возвращения Филиппа готовили пышный царский пир, а сам он всё же не прояснял чела для веселья, Нектанеб тотчас преображается и вновь принимает облик того змея, но крупнее, и, извиваясь, проникает в пиршественный зал. Он был внушителен видом — и величием всего тела, и пронзительностью шипения, столь страшного, что, казалось, сотрясаются основания и стены дома. Все прочие были поражены ужасом, а Олимпиада, чтобы удостоверить божественную силу, протянула к зверю руку. Змей же положил голову ей на колени, кротко свернул кольцами всё своё тело и с готовностью потянулся к женщине пастью. А затем превратился в орла и улетел. Тогда Филипп, развеселившись от изумления, говорит: «Супруга, явилось поистине доказательство божественного попечения о тебе. Мы видели бога, помогающего тебе, хотя какой это бог — не знаю: то ли Юпитер, судя по орлу, то ли Аммон, судя по змею». На это женщина: «Он назвался Аммоном, когда впервые удостоил соединиться со мной, — то есть владыкой всей Ливии».¹⁸¹⁹

Meanwhile Philip lived with the woman as husband and wife. Nectanebo, though, was present but unseen, for by his magic art he did not allow himself to be seen. Then one day he was there when Philip, already boiling over, was sharply rebuking his wife, saying that what she had conceived was not from a god. Nectanebo took this in with his own ears. So, while a splendid royal banquet was being prepared for Philip’s return, and he himself still did not smooth his brow into gladness, Nectanebo at once remakes himself and reshapes himself into that serpentine form, but larger, and crawling he penetrates the dining hall. He was imposing to behold, both by the majesty of his whole body and by the shrillness of his hissing, so terrible that the foundations and walls of the house seemed to shake. While the rest were struck with terror, Olympias, to bear witness to the divine power, stretched out her hand to the beast. And the serpent laid its head in the woman’s lap, gathered its whole length gently into a coil and readily put its mouth up to the woman. And after this it turned itself into an eagle and flew away. Then Philip, gladdened by his amazement, said: “Wife, the proof of divine care for you has truly been shown. For we have seen a god helping you, though which god he is I do not know: either Jupiter, judging from the eagle, or Ammon, judging from the serpent.” To this the woman replied: “He declared himself to be Ammon when he first deigned to unite with me, that is, the lord of all Libya.”¹⁸¹⁹

Dum igitur Philippus in quadam regione sederet, ubi aves plurimae circumerrarent, intentusque agendis rebus animum occupasset, repente gallina in sinum eius supersiliens considensque enixa est ovum. Sed ovum illud, sinu eius evolutum, humi concrepuit. Cuius testula dissultante visus est de ea dracunculus exisse. Isque circumcursans atque ambiens ovi testulam, dum rursus eo unde exierat intrare vellet, morte praeventus est. Rex igitur Antiphontem, qui coniector id temporis egregius habebatur, accersiri iubet, super re visa sciscitans illum. At ille percunctatus respondit, filium ei nasciturum, qui omnem mundum obiret omnemque suae ditioni subiugaret; hunc quoque, antequam in patriam, de qua exierat, redeat, occasu celeri periturum. Draco quippe regale est animal; ovum mundialis est forma. Ex quo cum draco erupisse videatur, post omnem huius rotunditatis ambitum circuisse, atque ingredi eo, unde ortum habuerat, cupivisse, mortuusque est priusquam id proveniret, cuncta haec quae praedicta sunt portendisse liquet.

И вот, когда Филипп сидел в одной местности, где бродило множество птиц, и был поглощён делами, вдруг курица вспрыгнула к нему на колени и, усевшись, снесла яйцо. Но яйцо это, скатившись с его колен, разбилось о землю. Когда скорлупка раскололась, было видно, как из неё вышел змеёныш. Он обежал и обполз скорлупку яйца, но, когда хотел снова войти туда, откуда вышел, его застигла смерть. Тогда царь велит призвать Антифонта, который в то время слыл превосходным толкователем знамений, и расспрашивает его о виденном. Тот, расспросив [обо всём], ответил, что у царя родится сын, который обойдёт весь мир и всё покорит своей власти; но и он, прежде чем вернуться в отечество, из которого вышел, быстро погибнет. Ведь змей — царственное животное, а яйцо — образ мира. И поскольку видели, как змей вырвался из него, обошёл весь круг этой округлости, пожелал войти туда, откуда произошёл, и умер прежде, чем это сбылось, — ясно, что всё это предвещало то, что было предсказано.²⁰²¹

While Philip was sitting in a certain place where many birds were wandering about, and had his mind taken up with business, suddenly a hen jumped into his lap, settled there and laid an egg. But the egg rolled out of his lap and cracked on the ground. As its shell split open, a little serpent was seen to come out of it. It ran round and circled the eggshell, and while it wanted to go back in where it had come out, it was overtaken by death. So the king orders Antiphon, who was regarded at that time as an outstanding diviner, to be summoned, and questions him about what had been seen. He, having made inquiry, replied that a son would be born to him who would go round the whole world and subject it all to his rule; but he too, before he returned to the homeland from which he had set out, would quickly perish. For the serpent is a royal animal, and the egg is the shape of the world. And since the serpent was seen to break out of it, went round the whole circuit of this round shape, desired to go back where it had its origin, and died before this came about, it is plain that all this portended what has been foretold.²⁰²¹

Appetente autem iam partitudinis tempore consederat Olympias oneri partus levando. Sed adsistens Nectanabus inspectansque coelites cursus motusque astrorum: „Mane“, inquit, „quaeso, mi mulier, et vim partitudinis vince; quippe si nunc fiat editus partus, servilem quidem captivumque illum futurum astra minitantur.“ Atque cum obdurasset mulier secundisque aculeis pulsaretur, rursus admonet eam magus: „Nunc etiam, quaeso,“ inquit, „obduraveris paululum; quia, si nunc editu victa sis, gallus et semivir erit qui nascetur.“ At tunc demum intuens astrorum cursus motusque elementorum sic ad mulierem ait: „En tempus est,“ inquit, „nunc et voce fortiori et omni conatu; quippe quod nunc editum erit totius mundi dominio celebrabitur.“ Tunc mulier vehementius ingemiscens exegit puerum. Qui ubi ad humum lapsus est, motus protinus insequitur terrae et tonitruum crepor ventorumque conflictus et fulgurum coruscatio, uti viseres, omni mundo hac partitudine curam elaboratam.

Когда же подошло время родов, Олимпиада села, чтобы разрешиться от бремени. Но Нектанеб, стоя рядом и наблюдая небесные пути и движения светил, говорит: «Подожди, прошу тебя, дорогая, и пересиль натиск родов: ведь если плод появится на свет сейчас, звёзды грозят, что он будет рабом и пленником». И когда женщина перетерпела, а её стали терзать новые схватки, маг снова увещевает её: «И теперь, прошу, потерпи ещё немного: ведь если сейчас ты уступишь родам, родится галл и полумуж». А затем наконец, вглядевшись в бег звёзд и движение стихий, он так говорит женщине: «Вот время! — говорит. — Теперь — громче голос и все усилия: ведь то, что сейчас родится, прославится владычеством над всем миром». Тогда женщина, застонав сильнее, родила мальчика. Как только он упал на землю, тотчас последовали землетрясение, раскаты грома, столкновение ветров и блеск молний, так что можно было видеть: весь мир потрудился ради этого рождения.²²²³

As the time of childbirth was now drawing near, Olympias had sat down to be delivered of her burden. But Nectanebo, standing by and observing the heavenly courses and the motions of the stars, said: “Wait, I beg you, my dear, and master the force of your labour: for if the child is brought forth now, the stars threaten that he will be a slave and a captive.” And when the woman had held out and was being assailed by fresh pangs, the magus admonishes her again: “Now too, I beg you, hold out a little longer; for if you give way to the birth now, the one who is born will be a gallus and a half-man.” And then at last, watching the course of the stars and the motion of the elements, he spoke thus to the woman: “Now is the time,” he said, “now with a louder cry and all your strength; for what is born now will be renowned for dominion over the whole world.” Then the woman, groaning more violently, brought forth a boy. As soon as he slipped to the ground, at once there followed an earthquake, the crash of thunder, the clash of winds and the flashing of lightning, so that you could see that the whole world had laboured over this birth.²²²³

Ergo ait et Philippus: „Utile,“ inquit, „consilium, o mulier, mihi profitebor, non nutriendi quod natum est, quoniam id de meo semine non provenit; sed cum videam sobolem esse divinam, diis quoque atque elementis cordi fuisse, votis educationis accedo, inque eius filii memoriam, qui mihi ex prioribus nuptiis natus occubuit, Alexandri ei nomen dabo.“ Post vero regalius et competentius alebatur. Erat autem vultu et forma pulcherrimus, subcrispa paululum et flavente caesarie et comae leoninae, oculis egregii decoris, altero admodum nigro, laevo vero glauco atque dissimili. Crescebat ergo, ut corporis gratia, ita studiorum et prudentiae maiestate. Nutrix eius Alacrinis, paedagogus Leonides, litteraturae Polinicus magister, musicus Alcippus, geometricae Menecles, oratoriae Anaximenes, philosophiae Aristoteles ille Milesius. Erat quidem ille ad omnes litteras peritus, et sibi quisque ludus imperiale quiddam erat meditamentum. Interea viri qui Philippi equitia curabant equum spectabilis formae regi deducunt, aiuntque, illum armenti quidem regalis fuisse genus, formatum pedibus ad Pegasi fabulam et si equi fuisse Laomedonti eiusmodi praedicantur. Adduntque: „unum quidem est ei beluile vitium, namque homines edit et in eiusmodi pabulum saevit.“ Rex vero ait: „enimvero quoniam semel deductus est, claudi eum atque alere curabitis sub claustris scilicet praeferratis.“ Et cum dicto iussa complentur.

Тогда и Филипп говорит: «Признаюсь, женщина: полезным мне казалось решение не растить того, кто родился, потому что он произошёл не от моего семени; но, видя, что это потомство божественное и что оно было угодно и богам, и стихиям, я присоединяюсь к желанию его воспитать и в память того сына, что родился у меня от прежнего брака и умер, дам ему имя Александр». После этого его воспитывали уже более по-царски и более подобающим образом. Он был прекраснейшим лицом и сложением, со слегка вьющимися золотистыми волосами, подобными львиной гриве, с глазами особенной красоты: один был совершенно чёрный, а левый — серо-голубой и непохожий [на другой]. И он рос, возрастая как в телесной красоте, так и в величии учёности и разума. Кормилицей его была Алакринис, дядькой — Леонид, учителем грамоты — Полиник, музыки — Алкипп, геометрии — Менекл, риторики — Анаксимен, философии — тот самый Аристотель «Милетский». Он был сведущ во всех науках, и всякая игра была для него упражнением в чём-то царственном. Тем временем люди, ведавшие табунами Филиппа, приводят к царю коня видной стати и говорят, что он из породы царского табуна, а ногами сложён как сказочный Пегас и как, по преданию, кони Лаомедонта. И добавляют: «Один только есть у него звериный порок: он ест людей и свирепо рвётся к такой пище». Царь же сказал: «Что ж, раз уж его привели, позаботьтесь, чтобы его заперли, и кормите его — разумеется, за обитыми железом затворами». И с этими словами приказ исполняется.²⁴²⁵

Then Philip too said: “I will confess, woman, that the plan of not rearing what has been born seemed useful to me, since it did not come from my seed; but since I see that the offspring is divine and has been dear both to the gods and to the elements, I accede to the wish that he be brought up, and in memory of that son who was born to me of my former marriage and died, I will give him the name Alexander.” After that he was brought up in a more royal and fitting manner. He was most beautiful in face and form, with slightly curling golden hair like a lion’s mane, and eyes of exceptional beauty: one quite black, the left one grey-blue and unlike [the other]. So he grew, both in grace of body and in the majesty of learning and good sense. His nurse was Alacrinis, his paedagogue Leonidas, his teacher of letters Polynicus, of music Alcippus, of geometry Menecles, of rhetoric Anaximenes, of philosophy the famous Aristotle ‘of Miletus’. He was indeed skilled in all letters, and every game was for him a rehearsal of something kingly. Meanwhile the men who looked after Philip’s stud farms bring the king a horse of remarkable form and say that he comes of the royal herd, shaped in his legs like the Pegasus of fable, and like the horses that Laomedon is said to have had. And they add: “He has one beastly vice: he eats men and is savage for such fodder.” The king said: “Well, since he has once been brought here, you will see to it that he is shut up and you will feed him — behind iron-clad bars, of course.” And with these words the orders are carried out.²⁴²⁵

Interea Alexander iam annum duodecimum agens patri comes fiebat et usu armorum semper indui meditabatur, et cum exercitibus videri gaudebat, et equis insiliens cuncta ut prudentissimus miles agebat. Dum ergo Philippus ad quandam illicce proximam civitatem proficisceretur non simili affectu quo solitus, protinus Olympias Nectanabum repetit, eumque consulit super clandestino mariti consilio. Qui dum assidenti sibi Alexandro ex arte illa astrica loqueretur, ait Alexander: „Numquid ista est similitudo stellarum, quae visuntur in coelo?“ Et Nectanabus ita respondit esse. Et Alexander: „Possumne istas oculis usurpare?“ Annuit posse. Tempus exigit. Vesperam pollicetur. „Quae ubi advenerit, comitare,“ inquit, „mecum ad campestrem locum, easque tibi in coelo lucentes ostendam.“ Ergo ubi tempus est, progressus oppido dabat videre Alexandro quae cupiverat. Qui dum sedulo huius artis peritia frueretur, iamque se in hisce doctum perpenderet, nocte quadam, ad praecisum fossae praeceps veniens, Alexander hominem improviso impellens praecipitat; ibique letali ictu cervicis afflictus haec conquestus est: „Mi,“ inquit, „Alexander, quidnam huiusce facti tibi consilium fuit?“ At ille respondit: „Conquerendum tibi erat de arte, quam noveras. Quippe nescius quae te impenderent humi, nunc resupinus iacens rimare ea quae sunt coeli.“ Ad haec magus: „Nulli,“ inquit, „mortalium contra fatum fuga permissa est.“ Et Alexander: „Cur ista?“ inquit. Respondit magus: „Olim quippe per hanc scientiam cognovi, me a filio interfectum iri.“ Et Alexander ait: „Num ego sum filius tuus?“ Ita esse confitetur, tum Aegypti fugam, tum ingressum ad Olympiadem, et quanam arte uxore sit potitus ad similitudinem dei. Et his dictis animam exaestuat. Hinc Alexander comperto quod pater sibi fuerit quem interfecerat, naturali monitus affectu superponit hominem humeris, regiamque revectat. Ut autem reversus est ad matrem cuncta narrat, quae sibi supremo colloquio pater dixerat. Atque hoc mulier nimium admirata indicavit, quod vanis artibus lusa probri rem fecisset. Patri quoque filius sepulchrum erigit operosissimum.

Тем временем Александр, которому шёл уже двенадцатый год, стал спутником отца: он постоянно упражнялся, чтобы освоиться с оружием, радовался, когда его видели с войсками, и, вскакивая на коней, делал всё как опытнейший воин. И вот, когда Филипп отправлялся в некий соседний город — не в том расположении духа, что обычно, — Олимпиада тотчас снова обращается к Нектанебу и советуется с ним о тайном замысле мужа. Когда тот, в присутствии сидевшего рядом Александра, вёл речь по своему астрологическому искусству, Александр спросил: «Неужели это подобие звёзд, которые видны на небе?» И Нектанеб ответил, что так. А Александр: «А могу я увидеть их своими глазами?» Тот кивнул, что может. [Александр] требует назначить время. [Нектанеб] обещает вечер. «Когда он наступит, — говорит, — пойдём со мной в открытое поле, и я покажу тебе их, сияющие на небе». И вот, когда пришло время, он, выйдя из города, показывал Александру то, чего тот желал. И пока тот [Александр] усердно пользовался знанием этого искусства и уже считал себя в нём сведущим, однажды ночью, подойдя к отвесному краю рва, Александр неожиданным толчком сбрасывает этого человека вниз; и тот, получив смертельный удар в шею, жалобно сказал так: «Мой Александр, что ты задумал этим поступком?» А он ответил: «Тебе следовало пенять на искусство, которое ты знал. Ведь, не ведая, что грозит тебе на земле, теперь, лёжа навзничь, исследуй то, что на небе». На это маг: «Ни одному смертному, — говорит, — не дано бежать от судьбы». А Александр: «Почему ты так говоришь?» Маг ответил: «Некогда с помощью этой науки я узнал, что буду убит сыном». И Александр сказал: «Неужели я — твой сын?» Тот признаётся, что это так, [и открывает] и бегство из Египта, и то, как он вошёл к Олимпиаде, и каким искусством овладел [Филипповой] женой в образе бога. И с этими словами испускает дух. Тогда Александр, узнав, что убитый им был его отцом, движимый естественным чувством, взваливает его на плечи и несёт обратно во дворец. Вернувшись же к матери, он рассказывает ей всё, что сказал ему отец в последней беседе. И женщина, крайне изумлённая этим, призналась, что, обманутая пустыми чарами, совершила постыдное дело. А сын воздвигает отцу гробницу искуснейшей работы.²⁶²⁷

Meanwhile Alexander, now in his twelfth year, was becoming his father’s companion: he was always practising to become versed in the use of arms, he rejoiced to be seen with the armies, and, leaping onto horses, he did everything like a most experienced soldier. So when Philip was setting out for a certain city near there, in a different frame of mind from his usual one, Olympias at once turns again to Nectanebo and consults him about her husband’s secret intention. While he, with Alexander sitting beside him, was speaking according to that astrological art, Alexander said: “Is this a likeness of the stars that are seen in the sky?” And Nectanebo answered that it was. And Alexander: “Can I see them with my own eyes?” He nodded that he could. [Alexander] demands a time. [Nectanebo] promises the evening. “When it comes,” he said, “go with me to an open field, and I will show you them shining in the sky.” So when the time came, having gone out of the town, he let Alexander see what he had desired. And while [Alexander] was eagerly enjoying the expertise of this art and already reckoned himself learned in these things, one night, coming to the sheer edge of a ditch, Alexander, giving the man an unexpected push, throws him headlong; and there, struck by a deadly blow to the neck, he complained thus: “My Alexander, what did you mean by this deed?” And he answered: “You ought to have complained about the art that you had known. For, not knowing what threatened you on the ground, now, lying on your back, search out the things of heaven.” To this the magus said: “No mortal is allowed to flee from fate.” And Alexander: “Why do you say that?” The magus replied: “Long ago, through this science, I learned that I would be killed by a son.” And Alexander said: “Am I your son, then?” He confesses that it is so, [telling] of the flight from Egypt, of his coming to Olympias, and by what art he had possessed [Philip’s] wife in the likeness of a god. And with these words he breathes his last. Then Alexander, having learned that the man he had killed was his father, moved by natural affection, lifts the man onto his shoulders and carries him back to the palace. When he had returned to his mother, he tells her everything that his father had said to him in their last conversation. The woman, greatly astonished at this, declared that, deceived by empty arts, she had done a shameful thing. And the son raised for his father a most elaborate tomb.²⁶²⁷

Enimvero Philippus Delphos mittit super regni sui sollicitus successore, responsumque accepit in hunc modum: „O Philippe, is demum tuis omnique orbe potietur, quicunque Bucephalum equum insiliens medium Pellae transierit.“ Vocabatur enim equus ille, quem supra diximus, eo nomine.

Филипп же, озабоченный тем, кто станет преемником его царства, посылает в Дельфы и получает такой ответ: «О Филипп, лишь тот получит во власть твои [владения] и весь мир, кто, вскочив на коня Буцефала, проедет через середину Пеллы». Ибо так звали того коня, о котором мы говорили выше.²⁸²⁹

Now Philip, anxious about the successor to his kingdom, sent to Delphi and received an answer in these terms: “O Philip, whoever leaps upon the horse Bucephalus and rides through the middle of Pella, he alone shall possess your [dominions] and the whole world.” For that was the name of the horse we spoke of above.²⁸²⁹

Id iam temporis quartum decimum annum Alexander agebat. Qui dum quadam die locum quo clausus equus praedictus erat praeteriret, conversus ad amicos ait: „o viri, hinnitusne aures meas an vero rugitus aliquis leoninus offendit?“ Ad haec Ptolemaeus, qui postea Soter dictus est: „Quin immo hic ille est Bucephalus equus, quem ob vehementiam et saevitudinem dentium hactenus claudi rex pater iussit.“ Alexander vero custodibus evocatis claustrisque remotis animal educit, iubamque eius laeva cum apprehendisset, tergum quadrupedis insultat, effrenemque hac atque illac circumducit. Quod cum admirationi visentibus foret, cucurrit quidam, et rem periculi Philippo nunciavit. Sed ad memoriam ille monitus oraculi occurit ad puerum, eumque salutat ut totius orbis dominum, laetior scilicet spe filii pater.

В ту пору Александру шёл уже четырнадцатый год. Однажды, проходя мимо места, где был заперт упомянутый конь, он обернулся к друзьям и сказал: «Мужи, ржание ли поразило мой слух или же какой-то львиный рык?» На это Птолемей, впоследствии прозванный Сотером, [ответил]: «Да ведь это тот самый конь Буцефал, которого царь, [твой] отец, из-за его буйства и свирепости зубов велел до сих пор держать взаперти». Тогда Александр, вызвав стражей и отодвинув засовы, выводит животное и, ухватив его левой рукой за гриву, вскакивает четвероногому на спину и кружит на нём без узды то туда, то сюда. Поскольку зрители были изумлены, кто-то побежал и сообщил Филиппу об опасном происшествии. Но тот, вспомнив об оракуле, спешит навстречу мальчику и приветствует его как владыку всего мира — отец, конечно, тем более обрадованный надеждой на сына.³⁰³¹

By that time Alexander was already in his fourteenth year. One day, as he was passing the place where the aforesaid horse was shut up, he turned to his friends and said: “Men, is it a neigh that strikes my ears, or rather some lion’s roar?” To this Ptolemy, who was later called Soter, [replied]: “Why, this is that horse Bucephalus, whom the king, [your] father, has ordered to be kept shut up until now because of his violence and the savagery of his teeth.” Then Alexander, calling out the guards and removing the bars, led the animal out; and having grasped its mane with his left hand, he leapt onto the beast’s back and rode it about unbridled, this way and that. Since this amazed the onlookers, someone ran and reported the perilous affair to Philip. But he, reminded of the oracle, hurried to meet the boy and greeted him as lord of the whole world — a father made the happier, of course, by the hope his son gave him.³⁰³¹

Sed enim Alexander quintum decimum agens annum petiit ut sibi Pisas adire liceret gratia quadrigis certandi. Philippus quoque equos illi et cetera itineri necessaria praeparari iussit. Igitur ascensa navi secunda admodum tempestate appulit Elim. Quo in loco dum curam equorum famulis mandavisset ipseque ad videndum statum loci eiusdem procederet, forte ei fuit obvius Nicolaus rex Acernanum, quondam conscolasticus eius, qui salutando quidem Alexandro sese praestitit priorem, nec tamen sine contumelia fuit ipsa salutatio. Nam: „Ave,“ inquit, „o puer!“ Nec ille resalutat. Tunc secundo Nicolaus: „Et a quo,“ inquit, „te arbitraris salutatum? Quippe ego sum Nicolaus, rex Acernanum.“ Et Alexander: „Quid,“ inquit, „prodest tibi ista vana imperii iactatio de secundis crastinis fluctuans? neque enim istam arrogantiam approbo.“ Et Nicolaus: „Velim,“ inquit, „scire cur adsis.“ Fatetur Alexander, se ad certamina quadrigarum studio coronae venisse. Tunc Nicolaus felle de nimia indignatione suffusus consputum adolescentulum et maledictis increpitum dereliquit. At vero Alexander, qui omnium disciplinarum continentiam ostentare didicerat, abstersit clementer sputamenta iniuriamque adridens ait: „Iuro equidem Nicolae tibi,“ inquit, „patris matrisque meae maiestatem, quod te et in praesenti certamine superabo.“

Александр же на пятнадцатом году жизни попросил позволить ему отправиться в Пису, чтобы состязаться на квадригах. Филипп со своей стороны велел приготовить для него коней и всё прочее, нужное в дорогу. И вот, взойдя на корабль, при весьма благоприятной погоде он пристал к Элиде. Когда он поручил там заботу о конях слугам, а сам пошёл осмотреть местность, ему случайно встретился Николай, царь акарнанцев, некогда его соученик. Тот первым приветствовал Александра, однако и само приветствие было не без оскорбления. Ибо он сказал: «Здравствуй, мальчик!» А тот не отвечает на приветствие. Тогда Николай во второй раз: «И кто же, — говорит, — по-твоему, тебя приветствовал? Ведь я — Николай, царь акарнанцев». А Александр: «Что пользы тебе, — говорит, — в этой пустой похвальбе властью, зыбкой в ожидании завтрашней удачи? Ибо не одобряю я такого высокомерия». И Николай: «Хотел бы я знать, — говорит, — зачем ты здесь». Александр признаётся, что пришёл на бега квадриг, стремясь к венку. Тогда Николай, налившись желчью от чрезмерного негодования, оплевал юношу, осыпал его бранью и ушёл. Но Александр, научившийся выказывать сдержанность, которой учат все науки, спокойно отёр плевки и, улыбнувшись обиде, сказал: «Клянусь тебе, Николай, величием моего отца и моей матери, что одолею тебя и в нынешнем состязании».³²³³

Now Alexander, in his fifteenth year, asked to be allowed to go to Pisa to compete in the four-horse chariot race. Philip for his part ordered horses and everything else needed for the journey to be prepared for him. So he boarded a ship and with very favourable weather put in at Elis. There, when he had entrusted the care of the horses to servants and was himself going out to look over the place, he happened to meet Nicolaus, king of the Acarnanians, once his schoolfellow. Nicolaus was indeed the first to greet Alexander, but the greeting itself was not without insult. For he said: “Hail, boy!” And Alexander did not return the greeting. Then Nicolaus a second time: “And by whom,” he said, “do you think you have been greeted? For I am Nicolaus, king of the Acarnanians.” And Alexander said: “What good to you is this empty boasting of power, wavering on tomorrow’s fortunes? For I do not approve of this arrogance.” And Nicolaus: “I should like to know,” he said, “why you are here.” Alexander declared that he had come to the chariot races out of desire for the crown. Then Nicolaus, his gall overflowing from excessive indignation, spat on the youth, reviled him with curses and left him. But Alexander, who had learned to display the self-restraint that all his schooling taught, calmly wiped off the spittle and, smiling at the insult, said: “I swear to you, Nicolaus, by the majesty of my father and mother, that I shall defeat you in the present contest too.”³²³³

Non multo post, ubi dies certaminis advenit, Alexander, primum Nicolao superato et reliquis qui certamini adfuerant, corona redimitus repatriat Macedoniam.

Вскоре, когда настал день состязания, Александр, одолев первым делом Николая и остальных участников состязания, увенчанный венком, возвращается на родину, в Македонию.³⁴

Not long after, when the day of the contest came, Alexander, having first defeated Nicolaus and the rest who had taken part in the contest, returned home to Macedonia crowned with the wreath.³⁴

Sed offendit forte Philippum spreto consortio Olympiadis in Cleopatrae nuptias demutantem. Die igitur nuptiarum inruens triclinium regis coronatus: „Sume,“ inquit, „o pater, hunc primum laboris mei fructum.“ Et coronam una in caput patris transtulit et ait: „Cum ego matrem meam iterum regalibus nuptiis coniugabo, vos quoque participabo convivio.“ Et his dictis adversus Philippum discumbit.

Но он случайно застаёт Филиппа в то время, когда тот, пренебрёгши союзом с Олимпиадой, меняет его на брак с Клеопатрой. И вот в день свадьбы, ворвавшись в царский триклиний в венке, он говорит: «Прими, отец, этот первый плод моих трудов». И вместе с тем переложил венок на голову отца и сказал: «Когда я снова выдам мою мать замуж, на царской свадьбе, я и вас позову разделить пир». И с этими словами возлёг напротив Филиппа.³⁵³⁶

But he happened to find Philip, having spurned his union with Olympias, changing over to a marriage with Cleopatra. So on the wedding day, bursting into the king’s dining hall wearing his crown, he said: “Take, father, this first fruit of my labour.” At the same time he moved the crown onto his father’s head and said: “When I give my mother in marriage again, at a royal wedding, I shall have you, too, share in the feast.” And with these words he reclined opposite Philip.³⁵³⁶

Aderat tunc inter regales delicias Lysias quidam, risui excitando quam facetissimus. Qui cum in gratiam regis adolescentulum vellet admordere, multimodis verborum ridiculis saepius illum adgressus, ac saepius admonitus ut ad alterum se verteret, cui ludum suum placere sciret, pergit ille non obaudiens. Tandemque iuvenis irritatus, poculum quod sibi prae manu erat iaculans, Lysiam vulnerat. Sed rex effervescente ira prosiliens in Alexandrum crureque vulnerato procumbit, et Alexander arrepto gladio omnes, qui sese veluti comprehendendum inruerant, dissicit et egreditur.

Был тогда среди царских увеселений некий Лисий, большой мастер смешить. Желая в угоду царю уязвить юношу, он не раз задевал его всевозможными словесными насмешками, и, хотя ему не раз советовали обратиться к кому-нибудь другому, кому, как он знал, его забава придётся по вкусу, он, не слушаясь, продолжает. Наконец выведенный из себя юноша, метнув чашу, которая была у него под рукой, ранит Лисия. А царь, вскипев гневом, бросается на Александра и, поранив ногу, падает; Александр же, выхватив меч, разгоняет всех, кто кинулся к нему, словно чтобы схватить его, и уходит.³⁷³⁸

There was present then among the royal entertainments a certain Lysias, most witty at raising laughter. Wishing to bite at the youth to please the king, he attacked him again and again with verbal jests of many kinds; and though he was warned again and again to turn to someone else whom he knew his game would please, he went on, paying no heed. At last the young man, provoked, hurled the cup that was at hand and wounded Lysias. But the king, his anger boiling over, leapt at Alexander and, his leg wounded, fell down; and Alexander, snatching up a sword, scattered all who had rushed in as if to seize him, and went out.³⁷³⁸

Qui autem aderant Philippum graviter vulneratum cubiculo inducentes lectulo deponunt. Sed post dies plures, cum iam spes esset eius recurationis, ingreditur Alexander amica sollicitudine, considensque lectulo: „quaeso,“ inquit, „o Philippe, quid tandem rei est, quod te averterit a coniuge? Habeo enim scire, vindex et ultor in matrem, si culpa meruit quod evenerat. Quid enim uterque commeruimus, Olympias coniunx a marito abiecta, et filius a patre incursatus? Quin ergo surge! Iam tibi Olympiadem tuam in gratiam deducam.“ Et his dictis transit ad matrem, cui ait: „Quaeso, mi mater, ne movearis super his, quae in te rex maritus egerat. Quamvis enim ipsa clam habeas quid commerueris, age tamen morem conscientiae tuae, cuius memet testem habes, qui tibi suadeo, ut te reddas marito.“ Cedit suadenti filio mater, et ipso duce revenit ad maritum. Et Alexander: „En tibi,“ inquit, „o pater Olympias tua! Agite quaeso post iram integrationem coniugalis affectus, nec sit pudendum, si filius sim parentibus copulator.“ His dictis impetrat quod laborat.

Присутствовавшие же, внеся тяжело раненного Филиппа в спальню, укладывают его на ложе. Спустя же несколько дней, когда уже была надежда на его выздоровление, входит Александр с дружеской заботой и, сев на ложе, говорит: «Прошу, Филипп, скажи: что же такое отвратило тебя от супруги? Ведь мне нужно знать — [я готов стать] мстителем и карателем [даже] по отношению к матери, — заслужила ли она своей виной то, что случилось. Ибо в чём провинились мы оба — Олимпиада, супруга, отвергнутая мужем, и сын, на которого напал отец? Так вставай же! Сейчас я приведу к тебе твою Олимпиаду для примирения». И с этими словами он переходит к матери и говорит ей: «Прошу тебя, матушка, не гневайся на то, что сделал против тебя царь, твой муж. Ведь хотя ты сама и таишь, чем ты это заслужила, всё же послушайся своей совести, свидетель которой — я, советующий тебе вернуться к мужу». Мать уступает уговорам сына и под его водительством возвращается к мужу. И Александр говорит: «Вот тебе, отец, твоя Олимпиада! После гнева, прошу вас, восстановите супружескую любовь, и пусть не будет зазорным, что я, сын, соединяю родителей». Этими словами он добивается того, о чём хлопочет.³⁹⁴⁰

Those present carried the gravely wounded Philip into his bedchamber and laid him on a couch. But after several days, when there was already hope of his recovery, Alexander came in with friendly concern and, sitting down on the couch, said: “Tell me, I pray, Philip, what is it that has turned you away from your wife? For I must know — [ready to be] avenger and punisher [even] against my mother — whether by some fault she deserved what has happened. For how have we both offended — Olympias, the wife cast off by her husband, and the son assailed by his father? Come, then, get up! I shall now lead your Olympias to you to be reconciled.” With these words he went over to his mother and said to her: “I pray you, my mother, do not be troubled about what the king your husband has done against you. For although you yourself keep secret what you have deserved, yet do as your conscience bids — of which you have me as witness — I who urge you to return to your husband.” The mother yielded to her son’s persuasion and, with him as her guide, returned to her husband. And Alexander said: “Here, father, is your Olympias! After anger, I pray you both, restore your conjugal affection; and let it not be shameful if I, a son, join my parents together.” With these words he obtained what he was working for.³⁹⁴⁰

His ferme diebus quibus haec acta sunt Methona civitas nunciatur obsequio descivisse. Ad quam Philippus animo incitatus, cum adhuc viribus corporis deficeret, opportunum ratus est Alexandrum cum multitudine hostili illuc mitti debere. Idque adolescens properanter exsequitur, diligenter quoque subactam memoratam nuntiat civitatem. Dum igitur ingressus ad patrem haec nuntiaret, vidit forte in domo regia viros barbaro habitu, percunctansque cognoscit, Darii regis Persarum legationem fuisse, qui venerant pro tributo atque censu, terrae scilicet et aquae. Miratur Alexander et petendi morem et titulum, dixitque uni, qui primus illorum esse videbatur: „Haecne elementa venditant Persae mortalibus, quae deus cunctis in commune largitus est?“ Dolebat ergo, quod viri graeci nominis ac dignitatis vectigales barbaris fierent. Igitur ferre iubet ad Darium a se mandata, scilicet uti ab hac petendi consuetudine temperaret; sin aliter, sciret, sese cum Alexandro proelio acrius concertaturum. His dictis exigit homines proficisci. Interea, dum rursus vicina civitas de obsequio vacillaret, datur Alexandro expeditio; pergi quoque illuc iussum est.

Примерно в те же дни, когда это происходило, приходит весть, что город Мефона отложился от повиновения. Филипп, распалившись против него, но всё ещё не имея телесных сил, счёл уместным послать туда Александра с войском. Юноша спешно исполняет это и сообщает, что названный город основательно усмирён. И вот когда, войдя к отцу, он докладывал об этом, он случайно увидел в царском доме мужей в варварской одежде и, расспросив, узнаёт, что это посольство Дария, царя персов, прибывшее за данью и податью, а именно — за землёй и водой. Александр дивится и самому обычаю такого требования, и его названию и сказал одному из них, который казался среди них первым: «Неужто персы продают смертным эти стихии, которые бог даровал всем сообща?» И он сокрушался, что мужи греческого имени и достоинства становятся данниками варваров. Поэтому он велит передать Дарию от себя поручения: пусть тот воздержится от этого обычая требовать, а не то пусть знает, что ему придётся жестоко сразиться с Александром в бою. Сказав это, он заставляет их удалиться. Тем временем, так как снова соседний город заколебался в повиновении, поход поручается Александру; было приказано и выступить туда.⁴¹⁴²

About the very days in which these things were done, word came that the city of Methone had renounced its allegiance. Philip, roused in spirit against it, but still lacking bodily strength, thought it fitting that Alexander should be sent there with an armed force. The youth carried this out speedily and reported that the said city had been thoroughly subdued. Now while, having gone in to his father, he was reporting this, he happened to see in the royal house men in barbarian dress; and on inquiring he learned that it was an embassy of Darius, king of the Persians, who had come for tribute and tax, namely earth and water. Alexander wondered both at the custom of demanding this and at its name, and said to one of them, who seemed to be their leader: “Do the Persians sell to mortals these elements, which god has bestowed on all in common?” He was grieved, then, that men of Greek name and rank should become tributaries of barbarians. So he ordered them to carry his instructions to Darius: namely, that he should refrain from this custom of demanding; otherwise, let him know that he would have to fight it out fiercely with Alexander in battle. With these words he made the men depart. Meanwhile, as again a neighbouring city was wavering in its allegiance, the campaign was given to Alexander; and orders were given to march there.⁴¹⁴²

Enimvero interea Pausanias quidam nomine, opibus et diuitiis affluens, in Olympiadis desiderium amoremque prolapsus est. Qui cum per internuntios adtemptaret et mulier consentiret, scilicet ut deserto Philippo ad illum transnuberet, Pausanias quoque opportunum tempus existimans, quia Alexander tunc forte aberat, cuius iam formidolosum nomen erat nimium, repente irruit super Philippum, eumque vulnere praevenit. Qui cum letaliter ictus esset, festinat mox Pausanias ad raptum Olympiadis. Igitur, cum adhuc populus in theatro turbaretur, forte rebus ex sententia perpetratis Alexander supervenit, offenditque turbas et Philippi vulnera. Quibus cognitis irruens regiam deprehendit Pausaniae violentiam. Cumque eum iaculo destinaret, tenereturque formidine matris vulnerandae, Olympias sic eum adhortatur: „Iaculare,“ inquit, „fili! iaculare ne dubites!“ Enimvero Alexander, cum adhuc Philippum spirare comperisset, iussit Pausaniam illorsum advehi, gladiumque in dexteram patris misit, quo manu eius oppeteret, occiditque eum. Ergo iam moriens Philippus ait: „Nihil est quod me vitae finis aut mors contristet, ultus enim auctorem iniuriae libens oppetam.“ Et adiecit: „Reminiscor,“ inquit, „o Alexander, deum matri tuae praegnanti praedixisse, quod vindicem filium esset paritura.“ Et his dictis spiritum exhalavit. Alexander quoque mox regiam procuravit ei sepulturam.

Между тем некий человек по имени Павсаний, обладавший большими средствами и богатством, впал в страстное влечение и любовь к Олимпиаде. Когда он через посредников стал её склонять и женщина соглашалась, а именно — оставить Филиппа и выйти замуж за него, Павсаний, сочтя время удобным, потому что Александр, имя которого уже внушало чрезвычайный страх, тогда как раз отсутствовал, внезапно бросается на Филиппа и упреждает его, нанеся рану. Когда тот был смертельно ранен, Павсаний тотчас спешит похитить Олимпиаду. И вот, когда народ в театре ещё был в смятении, Александр, успешно исполнив свои дела, по случайности прибывает и застаёт смятение и раны Филиппа. Узнав обо всём, он врывается во дворец и застаёт Павсания за насилием. И когда он нацелил на него дротик, но его удерживал страх ранить мать, Олимпиада так ободряет его: «Бросай, сын, — говорит она, — бросай, не медли!» Александр же, узнав, что Филипп ещё дышит, велел доставить Павсания туда и вложил меч в правую руку отца, чтобы [Павсаний] погиб от его руки; и [Филипп] убил его. И вот, уже умирая, Филипп говорит: «Нет причины, чтобы конец жизни или смерть огорчали меня: отомстив виновнику обиды, я охотно умру». И прибавил: «Вспоминаю, Александр, что бог предсказал твоей матери, когда она была беременна, что она родит сына-мстителя». И с этими словами испустил дух. Александр же вскоре устроил ему царское погребение.⁴³⁴⁴

Meanwhile a certain man named Pausanias, abounding in means and riches, fell into desire and love for Olympias. When he was making approaches to her through go-betweens and the woman was consenting — namely, to leave Philip and marry him — Pausanias, judging the moment opportune because Alexander, whose name was already exceedingly dreaded, happened to be away at the time, suddenly fell upon Philip and forestalled him with a wound. When Philip had been mortally struck, Pausanias at once hastened to carry off Olympias. So, while the people in the theatre were still in turmoil, Alexander, having accomplished his business as he wished, chanced to arrive and found the turmoil and Philip’s wounds. Learning what had happened, he burst into the palace and caught Pausanias in his act of violence. And when he took aim at him with a javelin but was held back by the fear of wounding his mother, Olympias urged him thus: “Throw, son!” she said; “throw, do not hesitate!” But Alexander, having found that Philip was still breathing, ordered Pausanias to be brought there and put a sword into his father’s right hand, so that [Pausanias] should die by his hand; and [Philip] killed him. Then Philip, already dying, said: “There is no reason why the end of life or death should sadden me; for having avenged myself on the author of the wrong, I shall die gladly.” And he added: “I remember, Alexander, that the god foretold to your mother when she was pregnant that she would bear a son who would be an avenger.” And with these words he breathed his last. Alexander soon provided a royal burial for him.⁴³⁴⁴

Ac deinde ascendens eius statuam convocataque universa multitudine plebis ait: „En tempus est, ut, quicumque Alexandro cupit militare, foedus inire cum illo festinet. Namque mihi dignum videtur, bella in eos primum movere, qui nos pridem re, nunc autem cupiunt spoliare etiam et libertate.“ His dictis acquiescit omnis miles, ac si divinitus monitus fuisset. Tum Alexander reserans thesauros patris arma opesque distribuit cunctis.

А затем, поднявшись на статую Филиппа и созвав всё множество простого народа, он сказал: «Вот настало время, чтобы всякий, кто желает служить в войске Александра, поспешил заключить с ним союз. Ибо мне кажется достойным прежде всего пойти войной на тех, кто давно [лишал] нас достояния, а теперь хочет лишить ещё и свободы». С этими словами соглашается всякий воин, словно получив внушение свыше. Тогда Александр, открыв отцовские сокровищницы, раздаёт всем оружие и богатства.⁴⁵

And then, climbing onto Philip’s statue and calling together the whole multitude of the common people, he said: “Now is the time for whoever wishes to serve under Alexander to hasten to enter into a compact with him. For it seems right to me to make war first on those who long ago [despoiled] us of our property and now wish to despoil us of our freedom as well.” At these words every soldier assented, as if he had been admonished by a god. Then Alexander, opening his father’s treasuries, distributed arms and wealth to all.⁴⁵

Connumeratis igitur militibus quos ipse recens scripserat congregat Macedones quindecim milia pedites, auxiliaque diversa in octo milibus, equites vero indigenas duo milia septingentos, levis vero armaturae Thracas octingentos. Unde hoc numero cum veteri milite congregato collegit admodum septuaginta milia sexcentos quatuor militantium. Tunc viae sumptum e Philippi thesauris abundantissime sumens classique elaborata transit in Thraciam.

Итак, пересчитав воинов, которых он сам недавно набрал, он собирает пятнадцать тысяч македонян-пехотинцев, разные вспомогательные войска числом восемь тысяч, всадников из местных уроженцев две тысячи семьсот, а легковооружённых фракийцев восемьсот. Затем, соединив это число со старым войском, он собрал полных семьдесят тысяч шестьсот четыре воина. Тогда, взяв в величайшем изобилии из сокровищниц Филиппа средства на поход и построив флот, он переправляется во Фракию.⁴⁶⁴⁷

Having counted, then, the soldiers he had himself recently enrolled, he assembled fifteen thousand Macedonian foot, various auxiliaries to the number of eight thousand, two thousand seven hundred native horsemen, and eight hundred light-armed Thracians. Then, joining this number with the veteran troops, he brought together fully seventy thousand six hundred and four men under arms. Then, taking from Philip’s treasuries most abundantly the costs of the march, and having built a fleet, he crossed into Thrace.⁴⁶⁴⁷

Illic ergo rebus ad ordinem redactis pergit Lycaoniam, cui nunc recens aetas Lucaniae nomen dedit. Igitur eius loci magistratibus ad amicitiam foederatis transmittit protinus ad Siciliam. Exinque Italiam transiens legatione pariter et honore potitur Romanorum. Per Aemilium quippe, qui consul tunc temporis erat, coronam auream ei margaritis insignitam dirigunt ad argumentum amicitiae perpetuo post futurae. Idque Alexandro magnae gratiae fuit; et verbis liberalibus Aemilium honoratum remittit. Addunt etiam duo milia militum et argenti pondera talentorum quadraginta.

Итак, приведя там дела в порядок, он направляется в Ликаонию, которой новое время дало ныне имя Лукании. Связав должностных лиц этой местности договором о дружбе, он тотчас переправляется на Сицилию. А оттуда, переходя в Италию, получает от римлян и посольство, и почести. Ибо через Эмилия, бывшего тогда консулом, они направляют ему золотой венец, украшенный жемчугом, в знак дружбы, которой впредь быть вечной. Это было очень приятно Александру; и он отпускает Эмилия, почтив его милостивыми словами. [Римляне] прибавляют ещё две тысячи воинов и серебро весом в сорок талантов.⁴⁸⁴⁹

So, having put matters in order there, he proceeded to Lycaonia, to which the recent age has now given the name of Lucania. Then, having bound the magistrates of that place to him in friendship by treaty, he crossed at once to Sicily. And from there, passing into Italy, he received from the Romans both an embassy and honour. For through Aemilius, who was consul at that time, they sent him a golden crown adorned with pearls as a token of friendship that was to last for ever after. This was very welcome to Alexander; and he sent Aemilius back, honoured with gracious words. They added also two thousand soldiers and silver to the weight of forty talents.⁴⁸⁴⁹

Hinc igitur pergens omnem Libyam peragrat.

Отправившись оттуда, он проходит всю Ливию.⁵⁰

Setting out from there, he traversed all Libya.⁵⁰

Collecto autem in unum omni exercitu ad Aegypti ulteriora contendit, classi iussa sese apud Tripolim opperiri. Aegyptii quoque eum veste et sede regni dignum duxerunt, secundum Sesonchosin venisse dicentes. Intuetur ergo ibi ipse statuam quandam nigro lapide, cuius causam percunctans responsum accepit, hanc illius Nectanabi fuisse, qui olim infestantibus Persis, cum deorum monitu praescivisset fortunae suae lapsum, locum casuum declinavit. His Alexander auditis statuam complexus patrem salutat, eiusque se filium profitetur.

Собрав затем всё войско воедино, он устремляется в дальние пределы Египта, приказав флоту ждать его у Триполиса. Египтяне же сочли его достойным царского одеяния и престола, говоря, что пришёл второй Сесонхосис. И вот там он видит некую статую из чёрного камня и, спросив, что это за статуя, получил ответ, что это [статуя] того самого Нектанеба, который некогда, когда наступали персы, заранее узнав по предостережению богов о крушении своего счастья, ушёл от места бедствий. Услышав это, Александр, обняв статую, приветствует [в ней] отца и объявляет себя его сыном.⁵¹⁵²

Having then gathered his whole army into one, he pressed on to the further parts of Egypt, ordering the fleet to wait for him at Tripolis. The Egyptians, for their part, deemed him worthy of the royal robe and throne, saying that a second Sesonchosis had come. There he beheld a certain statue of black stone; and asking what it was, he received the answer that it was [a statue] of that Nectanebo who once, when the Persians were attacking, foreknew by a warning of the gods the fall of his fortune and withdrew from the scene of disaster. Hearing this, Alexander embraced the statue, greeted [in it] his father, and declared himself his son.⁵¹⁵²

Rursus recepto omni exercitu Syriae per quascunque sibi transitus fuerat civitates nomini suo addidit, ac deinde Tyrum advenit. Sed enim Tyrii moenibus obseratis ingressum illi denegant. Ipse vero, dum urbem violenter diripere vellet, multis Macedonum caesis pedem refert. Post haec autem excidium Tyriis minabatur, missisque internuntiis litteras eis huiuscemodi iussit deferri: „Imperiale videbatur cum clementia ac iustitia me vestrae urbi dominari. Sed quum vos primi omnium extitistis, qui meis iussis insolentius obviaretis, terribile exemplum aliis praebebitis, quid virium sit in Macedonum dextris. Valete si sapitis, non enim valebitis, si in his perseveratis.“ His litteris Tyrii lectis primates legatos corripi iubent, ac tormentis primum affectos crucibus affixerunt. His incentivis exstimulatus Alexander gravi indignatione permotus vehementiusque urbem adgressus diruit ac vastat, omni sexu et aetate peremta.

Вновь соединив всё войско, он присоединил к своей власти все города Сирии, через которые лежал его путь, и затем подошёл к Тиру. Но тирийцы, заперев стены, отказывают ему во входе. Он же, попытавшись силой разграбить город, отступает, потеряв убитыми многих македонян. После этого он грозил тирийцам истреблением и, отправив посредников, велел доставить им такое письмо: «Подобающим верховной власти представлялось, чтобы я владычествовал над вашим городом с милосердием и справедливостью. Но поскольку вы первыми из всех столь дерзко воспротивились моим повелениям, вы подадите прочим страшный пример того, какая сила в десницах македонян. Будьте здоровы, если вы благоразумны; ибо здоровы не будете, если будете упорствовать в этом». Прочтя это письмо, тирийские вельможи приказывают схватить послов и, подвергнув их сначала пыткам, распяли на крестах. Подстрекаемый этим, Александр, охваченный тяжким негодованием, с ещё большей яростью нападает на город, разрушает и опустошает его, истребив [жителей] всякого пола и возраста.⁵³⁵⁴

Having once more reunited his whole army, he added to his rule all the cities of Syria through which he had passage, and then came to Tyre. But the Tyrians barred their walls and refused him entry. He tried to sack the city by force, but fell back with many Macedonians slain. After this he threatened the Tyrians with destruction and, sending messengers, ordered a letter of this kind to be delivered to them: “It seemed befitting to supreme power that I should rule over your city with clemency and justice. But since you have been the first of all to oppose my orders so insolently, you will give others a terrible example of the strength that lies in the right hands of the Macedonians. Fare well, if you are wise; for you will not fare well if you persist in this.” When this letter had been read, the Tyrian leaders ordered the envoys to be seized and, having first subjected them to torture, nailed them to crosses. Goaded by these provocations, Alexander, moved by grave indignation, attacked the city more fiercely, demolished it and laid it waste, every sex and age being put to death.⁵³⁵⁴

Tyro dehinc satrapam praeficit. Tumque Syriam perrexit, accepitque ibi Darii regis Persarum litteras in hanc sententiam scriptas: „Rex regum Darius et consanguineus deorum Alexandro, famulo meo, iubeo dicoque haec. Mando tibi reverti ad parentes tuos, famulos scilicet meos, atque in gremio matris cubantem doceri virile officium. Ad quam rem habenam scythicam tibi et pilam loculosque cum aureis misi. Habena admonet, te disciplinae videri indigentem, pila vero, quod eius lusitatio tuae congruat aetatulae, non haec opera, quam ritu latronum tibi consimilium aggressus es. Nam si omne huiusmodi hominum genus pari conspiratione tecum conduxeris, Persarum imperium nequaquam terrere poteris. Tanta quippe mihi exercituum multitudo adest, ut nulli melius quam arenae maris possit comparari. Auri porro atque argenti haec copia, ut, si mihi libitum esset, totam humum inde consternere possem. Quapropter aureos tibi misi, uti, si ad reversionem sumptibus indigebis, habeas quo tibi tuisque necessaria emas. Sin autem iussionibus nostris obaudire distuleris, protinus mittam viros, qui te vinctum atque contumeliose verberibus affectum maiestati nostrae deducant.“

Затем он ставит над Тиром сатрапа. Потом он направился в Сирию и там получил письмо Дария, царя персов, написанное в таком смысле: «Царь царей и сродник богов Дарий — Александру, слуге моему: повелеваю и говорю следующее. Приказываю тебе вернуться к твоим родителям, то есть к моим слугам, и, лёжа на коленях у матери, учиться мужскому делу. Для этого я послал тебе скифскую плеть, мяч и ларчик с золотыми. Плеть напоминает, что ты, по-видимому, нуждаешься в воспитании; мяч же — что тебе по твоему детскому возрасту пристала игра в него, а не это дело, за которое ты взялся по обычаю подобных тебе разбойников. Ибо, даже если ты соберёшь с собою в едином сговоре весь род подобных людей, ты никоим образом не сможешь устрашить державу персов. Ведь у меня такое множество войск, что его ни с чем лучше нельзя сравнить, как с песком морским. А золота и серебра [у меня] такое обилие, что, будь на то моя воля, я мог бы выстлать им всю землю. Потому я и послал тебе золотые, чтобы, если тебе на обратный путь не хватит средств, ты имел, на что купить необходимое себе и своим. Если же ты станешь медлить с повиновением нашим повелениям, я тотчас пошлю людей, которые приведут тебя к нашему величеству связанным и позорно избитым».⁵⁵⁵⁶

Next he set a satrap over Tyre. Then he went on into Syria, and there received a letter from Darius, king of the Persians, written to this effect: “Darius, king of kings and kinsman of the gods, to Alexander my servant: I command and declare as follows. I order you to return to your parents — my servants, that is — and, lying in your mother’s lap, to be taught a man’s duty. For this purpose I have sent you a Scythian strap, a ball, and a casket of gold coins. The strap reminds you that you appear to be in need of discipline; the ball, that playing with it suits your tender years, and not this enterprise which you have undertaken in the manner of brigands like yourself. For even if you gather the whole race of men of this kind to join you in a like conspiracy, you will in no way be able to frighten the empire of the Persians. For such is the multitude of my armies that it could be compared to nothing better than the sand of the sea. And of gold and silver [I have] such plenty that, if I pleased, I could pave the whole earth with it. That is why I have sent you gold coins: so that, if you lack means for your journey home, you may have wherewith to buy necessities for yourself and your men. But if you put off obeying our commands, I shall at once send men to bring you before our majesty, bound and shamefully beaten.”⁵⁵⁵⁶

Haec dicta primates Alexandri nimium perterruerunt. Quod ubi ipse mente percepit in haec verba prorupit: „O Macedones nostri, quid tandem adeo dictis barbaricis perturbamini? quae arrogantiae quidem vanitatisque habent testimonium, non confidentiae probationem. Nam et canibus imbecillioribus mos est, quanto plus defuerit virium, eo magis latratibus indulgere. Haec mihi visa est competentior ad Darii iactantiam comparatio, qui, quod praestare viribus nequit, verbis minatur.“ Atque his dictis roborat pavitantia corda suorum. Persas ergo, qui legationis gratia venerant, donatos omni eo auro quod secum attulerant, remittit in sua cum litteris huiusmodi:

Эти слова сильно напугали приближённых Александра. Как только он это заметил, он разразился такой речью: «О мои македоняне, отчего же вы так смущены варварскими речами? Они свидетельствуют о высокомерии и тщеславии, а вовсе не доказывают уверенности. Ведь и у слабых собак в обычае: чем меньше у них сил, тем больше они предаются лаю. Это сравнение показалось мне весьма подходящим к хвастовству Дария, который угрожает словами тем, чего не может совершить силой». И этими словами он укрепляет трепещущие сердца своих. Затем персов, прибывших в качестве послов, он отпускает восвояси, одарив всем тем золотом, что они привезли с собой, с таким письмом:⁵⁷

These words greatly terrified Alexander’s leading men. When he perceived this, he burst out in these words: “O my Macedonians, why are you so troubled by barbarian words? They bear witness to arrogance and vanity, not proof of confidence. For it is the way of weaker dogs too: the more strength they lack, the more they indulge in barking. This seemed to me a rather fitting comparison for the boasting of Darius, who threatens with words what he cannot achieve by strength.” And with these words he strengthened the trembling hearts of his men. Then the Persians who had come as envoys he sent back home, presented with all the gold they had brought with them, with a letter of this kind:⁵⁷

„Alexander rex, regi regum consanguineoque deorum Dario salutem dicit. Turpe mihi videtur nimiumque abhorrens, tantum regem totque viribus, ut sese iactat, consitum, sub ditionem contemptibilium, ut retur, homullorum deventurum, atque inter eos abiecto cuidam ac latroni Alexandro diu graviterque serviturum. Quaeso igitur, quorsum te sententia duxit, quoniam dixisti, te auri argentique opibus aestuare? An non ut his cognitis, auri si nobis fervor aut desiderium inest, obstinatius atque audacius dimicaremus adversum vos, scilicet spe maioris praedae. Addis etiam, misisse te mihi habenam et pilam loculosque cum aureis, de quibus, quamvis tu uti visum est dictitares, ego tamen mihi velut auspicato cuncta ex te concessa profitebor. Namque habenam accipi oportet, qua habeam uti in subiectos tibi. Pilae vero simulamen, ob rotunditatem sui, totius orbis mihi imperium repromittit. Quodque tertium addidisti, loculos auri, opum tuarum me dominum futurum testantur, subiectumque te viribus meis.“

«Царь Александр — царю царей и сроднику богов Дарию: привет. Позорным и крайне несообразным кажется мне, что столь великий царь, при стольких силах, как он сам похваляется, подпадёт под власть, как он полагает, ничтожных людишек и среди них будет долго и тяжко в рабстве у некоего отверженного разбойника Александра. Скажи же, прошу, куда завела тебя твоя мысль, когда ты сказал, что у тебя в избытке богатств золота и серебра? Не для того ли, чтобы мы, узнав об этом, — если есть в нас жар или жажда золота, — сражались против вас упорнее и отважнее, то есть в надежде на бо́льшую добычу? Ты прибавляешь ещё, что послал мне плеть, мяч и ларчик с золотыми; и хотя ты толковал о них так, как тебе было угодно, я всё же объявлю, что всё это, как бы при добром предзнаменовании, даровано мне тобою. Ибо плеть следует понимать как ту, которою мне предстоит пользоваться против твоих подданных. Образ же мяча своей округлостью сулит мне власть над всем миром. А то, что ты прибавил третьим, — ларчик с золотом, — свидетельствует, что я стану господином твоих богатств, а ты будешь подвластен моим силам».⁵⁸⁵⁹

“King Alexander to Darius, king of kings and kinsman of the gods, greeting. It seems to me shameful and utterly incongruous that so great a king, furnished, as he boasts, with such forces, will come under the sway of contemptible little men, as he thinks them, and among them will long and grievously be a slave to a certain outcast and brigand, Alexander. Tell me, then, where your reasoning led you when you said that you are overflowing with riches of gold and silver? Was it not so that, learning this, we should fight against you more stubbornly and boldly — if there is in us any burning desire for gold — in the hope, that is, of greater plunder? You add, too, that you have sent me a strap, a ball and a casket of gold coins; and although you kept saying about them whatever seemed good to you, I shall nevertheless declare that all these things have been granted to me by you as under a good omen. For the strap must be understood as the one I am to use against your subjects. The likeness of the ball, by its roundness, promises me the rule of the whole world. And what you added as the third gift, the casket of gold, bears witness that I shall be master of your wealth, and that you will be subject to my forces.”⁵⁸⁵⁹

Enimvero lectis his Alexandri litteris Darius arrogantius motus ad satrapas suos ultra Taurum montem regentes scribit talia: „Fertur quidam adolescens insanire, Philippi filius, Asiamque universam incursare; super quo placet nobis, ut verberibus puerilibus graviter affectus indutusque post veste purpurea matri reddatur; satrapas quidem et classem eius una cum nautis ponto submergere, militesque cunctos ferro vinctos ad rubri maris ulteriora transduci.“ At satrapae respondent regi talia: „Miramur adeo, rex, te hactenus talia latuisse, atque e multitudinis impetu tanta nostratibus supervenisse. Boni igitur consulas, et quam primum cum exercitu potentissimo eidem obviabis.“

Прочитав это письмо Александра, Дарий, придя в ещё большую надменность, пишет своим сатрапам, правившим по ту сторону горы Тавр, следующее: «Говорят, что некий юнец, сын Филиппа, неистовствует и совершает набеги по всей Азии. На сей счёт нам угодно, чтобы его, крепко наказав розгами, как наказывают мальчишек, а затем одев в пурпурную одежду, вернули матери; а сатрапам — потопить в море и его флот вместе с моряками, всех же воинов, закованных в железо, переправить за Красное море». Но сатрапы отвечают царю так: «Весьма дивимся мы, царь, что подобное до сих пор было от тебя скрыто и что от натиска [такого] множества на наших обрушилось столь многое. Прими же это благосклонно и как можно скорее выступи против него с могущественнейшим войском».⁶⁰⁶¹

Having read this letter of Alexander, Darius, roused to greater arrogance, wrote to his satraps who governed beyond Mount Taurus as follows: “It is reported that a certain youth, Philip’s son, is raving and overrunning the whole of Asia. On this matter it is our pleasure that he be soundly thrashed, as boys are, then dressed in a purple robe and returned to his mother; and that the satraps sink his fleet too, together with its sailors, in the sea, and that all his soldiers be bound in iron and transported to the far side of the Red Sea.” But the satraps answered the king thus: “We greatly wonder, O king, that such things have been hidden from you until now, and that so much has befallen our people from the onrush of [such] a multitude. Take this, then, in good part, and as soon as possible go to meet him with a most powerful army.”⁶⁰⁶¹

Ad ipsum igitur rursus, et nominum arrogantiam et consortium deorum vindicans sibi, Darius scribit talia: „Latuitne, Alexander, te solum nomen honosque Darii, quo nos participat supera maiestas? Sat ergo habeo vel hoc unum imprudentiae signum, quod nos ratus es vestratibus similes. Quin ergo errata corrige, nec his ultra addas incrementum. Censeo autem, uti ad adorandum me venias. Quod si feceris, Iovem cunctosque parentes meos iuro, e meo pectore protinus omnem tui iniuriam recessuram.“

Ему же снова, присваивая себе и надменные титулы, и сопричастность богам, Дарий пишет следующее: «Неужели от одного тебя, Александр, скрыты имя и честь Дария, которой делает нас причастными вышнее величие? Довольно мне и этого одного признака твоего неразумия: ты счёл нас подобными вашим. Так исправь же свои заблуждения и не умножай их впредь. Я же решаю так: приди поклониться мне. Если ты это сделаешь, клянусь Юпитером и всеми моими предками, что из груди моей тотчас уйдёт всякая обида на тебя».⁶²⁶³

To him, then, Darius wrote again as follows, claiming for himself both haughty titles and fellowship with the gods: “Has the name and honour of Darius escaped you alone, Alexander — the honour in which the majesty above gives us a share? This one sign of your folly is enough for me: that you thought us like your own people. Correct your errors, then, and do not add to them any further. My judgment is that you should come and do obeisance to me. If you do so, I swear by Jupiter and all my ancestors that all resentment against you will at once depart from my breast.”⁶²⁶³

Enimvero Alexander his auditis iurat, ultra non verbis quin potius strictis gladiis rem peragendam. Per Arabiam igitur exercitum suum aciemque iubet extendi. Quo viso Darius, spem primam atque eam maximam in falcatis curribus ponens, ipse quoque exercitum iubet aptari. Verum Alexander incurrentibus curribus per acies locum transitui pandi praeiudicavit, sicque in currus transeuntes peditesque sequentes iacula torqueri. Cum ergo diu spes exitus fluctuaret atque utrimque graviter dimicaretur, tandem repentino imbre procedente Persae, coelitus sibi adversari dicentes, fugam capessunt; fit quoque Darius ipse praecursor amisso curru equoque conscenso veloci. Sed enim Alexander hanc sibi peculiarem appetens gloriam, si rex fugiens comprehenderetur, animosius eum insecutus currus quidem atque arma regalia matremque atque uxorem nec non et filias Darii comprehendit; ipsum vero Darium tenebrosa nox et cursus velocitas liberavit. Macedones autem potiti victoria in castra persica migravere. Alexander vero cunctos, quos in bello mors inclytos fecerat, inquiri iubet ac magnifice sepulcris honorari. Matrem quoque Darii et uxorem et filias regio cultu prosequebatur.

Александр же, услышав это, клянётся, что впредь дело будет решаться не словами, а скорее обнажёнными мечами. И вот он приказывает развернуть своё войско и боевой строй по Аравии. Увидев это, Дарий, возлагая первую и величайшую надежду на серпоносные колесницы, и сам приказывает готовить войско. Но Александр заранее распорядился, чтобы при натиске колесниц в рядах открывали для них проход и так метали дротики в проходящие колесницы и в следующую за ними пехоту. И вот, когда исход долго оставался неясен и с обеих сторон шла тяжкая битва, наконец, когда внезапно хлынул ливень, персы, говоря, что само небо против них, обращаются в бегство; и сам Дарий, потеряв колесницу и вскочив на быстрого коня, становится первым из бегущих. Но Александр, домогаясь для себя этой особой славы — если бы удалось схватить бегущего царя, — с жаром преследуя его, захватил колесницу и царское оружие, а также мать, жену и дочерей Дария; самого же Дария спасли тёмная ночь и быстрота бега. Македоняне же, одержав победу, перешли в персидский лагерь. А Александр велит разыскать всех, кого смерть на войне сделала славными, и великолепно почтить их гробницами. Мать Дария, его жену и дочерей он окружал царскими почестями.⁶⁴⁶⁵

Alexander, on hearing this, swore that henceforth the matter must be settled not with words but rather with drawn swords. He therefore ordered his army and battle line to be deployed across Arabia. Seeing this, Darius, placing his first and greatest hope in the scythed chariots, himself also ordered his army to be made ready. But Alexander had determined beforehand that, when the chariots charged, a passage should be opened for them through the ranks, and that javelins should then be hurled at the chariots as they passed through and at the infantry following them. When, therefore, the outcome long hung in the balance and there was heavy fighting on both sides, at last, as a sudden rainstorm came on, the Persians, saying that heaven was against them, took to flight; and Darius himself, having lost his chariot and mounted a swift horse, became the foremost of the fugitives. But Alexander, coveting this particular glory for himself — if the fleeing king could be caught — pursued him with great spirit and captured the chariot and the royal arms, and Darius’ mother and wife and daughters as well; but Darius himself was saved by the dark night and the speed of his flight. The Macedonians, having won the victory, moved into the Persian camp. Alexander ordered all whom death in war had made glorious to be sought out and magnificently honoured with tombs. Darius’ mother, wife and daughters he treated with royal honour.⁶⁴⁶⁵

Darius igitur recollecto ac contracto post fugam longe auctiori numero in Alexandrum moliebatur. Quod ubi Alexander comperit, mox ad Scamandrum ducem suarum partium scribit, ac mandat, uti sibi auxilia ex diversis locis mittere procuraret. Ipse autem peragrata omni Achaia multisque civitatibus adquisitis collegit centum et septuaginta milia armatorum, Taurumque transducit. In cuius montis vertice hasta defixa, dixisse fertur, ut, si quis illam rex milesve graecus aut barbarus humo evelleret, excidium patriae suae suorumque meminisset. Hincque divertens iter instituit ad Darium.

Дарий же, собрав и стянув после бегства [войско] гораздо большей численности, замышлял [поход] против Александра. Как только Александр узнал об этом, он тотчас пишет Скамандру, одному из своих военачальников, и поручает ему позаботиться о том, чтобы прислать ему подкрепления из разных мест. Сам же он, пройдя всю Ахайю и приобретя много городов, собрал сто семьдесят тысяч вооружённых и переводит [их] через Тавр. На вершине этой горы он, говорят, водрузил копьё и сказал, что если какой-нибудь царь или воин, грек или варвар, вырвет его из земли, пусть помнит о гибели своего отечества и своих близких. И, свернув оттуда, он направил путь к Дарию.⁶⁶⁶⁷

Darius, then, having after his flight regathered and drawn together a far larger number [of troops], was making moves against Alexander. As soon as Alexander learned of this, he at once wrote to Scamander, a commander of his own party, and instructed him to see to sending him reinforcements from various places. He himself, having traversed all Achaea and won over many cities, gathered a hundred and seventy thousand armed men and led [them] across the Taurus. On the summit of that mountain he fixed a spear and is said to have declared that if any king or soldier, Greek or barbarian, should pull it out of the ground, he should remember the destruction of his own fatherland and of his own people. And turning aside from there, he set his course towards Darius.⁶⁶⁶⁷

Sed cum per Thebas iter egisset, Thebani protinus portis obfirmatis arma sumpserunt, et ad resistendum sese paraverunt, quingentosque armatos e suis muris insistere ac voce magna clamare iussere ad Alexandrum, scilicet uti aut ad bella procederet, aut de moenibus et obsidione discederet. Sed ad haec Alexander subridens: „O vos stultissimos,“ inquit, „dicam, qui, cum ipsi custodiam murorum vallo teneatis, nobis praecepta bellandi praebetis.“ Etenim protinus mille equites iubet circumvallare eos, qui in muris constiterant, iaculisque ac telis debellare, pedites vero securibus vectibusque adgredi claustra portarum ac fundamenta subruere murorum. Atque ita tertia fere die, conlapsis omnibus quae obstabant, invehitur Alexander Thebas eamque diripere festinat. Ad quam fortunam ceteris stupentibus prae vi malorum, uni forte subiit consilium, uti aptaret tibias caneretque melos regi. Atque dehinc provolutus pedibus tyranni ita eum alloquitur: „O fortissime regum, hancne urbem exscindes, quam dii immortales prosapiae tuae principes tibi peperere? Reminiscere hinc Liberum ortum, hanc Herculis nutricem! Hos etiam muros Amphion Zethusque, tuae pars maxima stirpis, aedificaverunt. Boni igitur consules, et ab hac tam sacrilega actione quiesces!“ Sed neque carmine neque his dictis potuit sedari martium pectus, quin potius igne ferroque vastat tot saeculis nobilem urbem.

Когда же путь его пролёг через Фивы, фиванцы тотчас, заперев ворота, взялись за оружие и приготовились к сопротивлению; и они велели пятистам вооружённым встать на своих стенах и громким голосом кричать Александру, чтобы он либо выходил на бой, либо отступил от стен и снял осаду. Но Александр на это с усмешкой сказал: «О глупейшие — так я вас назову, — вы, что сами держите стражу за валом своих стен, а нам даёте наставления, как воевать!» И тотчас он велит тысяче всадников окружить тех, кто стоял на стенах, и сразить их дротиками и стрелами, а пехоте — топорами и ломами ударить по запорам ворот и подрыть основания стен. И так, примерно на третий день, когда всё, что преграждало путь, рухнуло, Александр въезжает в Фивы и спешит разграбить город. При таком обороте судьбы, когда остальные оцепенели от тяжести бедствий, одному вдруг пришла мысль приладить флейты и сыграть царю напев. И затем, пав к ногам тирана, он обращается к нему так: «О храбрейший из царей, неужели ты истребишь этот город, который породили для тебя бессмертные боги, родоначальники твоего рода? Вспомни, что отсюда родом Либер, что этот [город] — кормилица Геркулеса! И стены эти воздвигли Амфион и Зет, величайшая часть твоего рода. Прими же это благосклонно и отступись от столь святотатственного деяния!» Но ни напевом, ни этими словами нельзя было смирить воинственное сердце; напротив, огнём и мечом он опустошает город, прославленный столько веков.⁶⁸⁶⁹

But when his route took him by Thebes, the Thebans at once bolted their gates, took up arms and prepared to resist; and they ordered five hundred armed men to stand on their walls and shout loudly to Alexander that he should either come out to battle or withdraw from the walls and the siege. But Alexander, smiling at this, said: “O you most foolish men — so I shall call you — who, while you yourselves keep guard behind the rampart of your walls, give us lessons in fighting!” And at once he ordered a thousand horsemen to surround those who had taken their stand on the walls and to overcome them with javelins and missiles, and the foot-soldiers to attack the bars of the gates with axes and crowbars and to undermine the foundations of the walls. And so, on about the third day, when everything that stood in the way had collapsed, Alexander rode into Thebes and hastened to sack the city. At this turn of fortune, while the rest stood stunned by the weight of their calamities, it happened to occur to one man to fit his pipes and play a tune for the king. And then, throwing himself at the tyrant’s feet, he addressed him thus: “O bravest of kings, will you destroy this city, which the immortal gods, the founders of your lineage, brought forth for you? Remember that Liber was born here, that this [city] was the nurse of Hercules! These walls, too, were built by Amphion and Zethus, the greatest part of your stock. Take this in good part, then, and desist from so sacrilegious a deed!” But neither by the song nor by these words could the martial heart be calmed; on the contrary, with fire and sword he laid waste the city renowned for so many ages.⁶⁸⁶⁹

Deinde Thebani, quicumque fuga evaserunt, congregati, ubi tempus fuit, mittunt ad sciscitandum Apollinem, si forte redintegrare urbem fata permitterent, responsumque acceperunt huiusmodi: Maiugena, Alcides, et Pollux cestibus auctor Arte sua Thebis reditum cultumque dedere. Post haec itaque Alexander Corinthum adgreditur. Sed forte acciderat sollemne certamen apud illos agitari, petieruntque Alexandrum, uti adesset atque illi certamini praesideret. Annuit rex; cumque plurimos coronis donisque largissimis pro merito muneraretur, Thebanus quidam, Clitomachus nomine, profitetur certamen luctaminis pugnamque cestuum atque pugillatus. Cumque primum luctando adversario praestitisset coronamque laboris exegisset, iubet Alexander eundem cetera prius exsequi, promittitque, quod si pari fortuna obtineret, nihil omnium fore quod sibi petenti rex negaret. Igitur ille et cestibus potior et pugillatu felicior revertitur ad regem coronandus. Cumque ab eo ex more quaereret praeco, quis esset nomine, quemve se civem profiteretur, Clitomachum se nuncupari respondit, civitatem vero se habere desisse. Additque olim se civitatem habuisse, sed priusquam Alexander regnum adeptus esset; eo vero imperante sibi patriam deperisse. Hinc itaque Alexander intellegens quo pergeret deprecantis intentio, edici per praeconem iubet, reaedificari Thebas esse permissum in honore trium deorum, Herculis, qui pugillatus invenerit, et Mercurii, qui repertor luctandi cluit, Pollucis etiam, qui cestibus sit magister. Eoque actum est ut responsum Apollinis congrueret Alexandri edictis.

Затем фиванцы, все, кто спасся бегством, собравшись, когда пришло время, посылают вопросить Аполлона, не позволят ли судьбы восстановить город, и получили такой ответ: Майей рождённый, Алкид и Поллукс, зачинатель боя в цестах, Фивам искусством своим даровали возврат и устроенье. После этого Александр подступает к Коринфу. А у них как раз в это время проводилось торжественное состязание, и [коринфяне] попросили Александра присутствовать и председательствовать на этом состязании. Царь согласился; и когда он награждал очень многих по заслугам венками и щедрейшими дарами, некий фиванец по имени Клитомах заявляет о своём участии в состязании по борьбе, в бою в цестах и в кулачном бою. И когда он сначала одолел противника в борьбе и потребовал венка за свой труд, Александр велит ему прежде исполнить остальное и обещает, что, если он с тем же успехом одержит верх, не будет ничего, в чём царь откажет ему, если он попросит. И вот он, оказавшись сильнее в бою в цестах и удачливее в кулачном бою, возвращается к царю, чтобы получить венок. И когда глашатай по обычаю спросил его, как его зовут и гражданином какого [города] он себя называет, он ответил, что зовётся Клитомахом, но города у него больше нет. И прибавляет, что некогда у него был город, но прежде, чем Александр получил царскую власть; а при его правлении отечество его погибло. Тогда Александр, поняв, к чему клонит проситель, велит объявить через глашатая, что дозволено отстроить Фивы в честь трёх богов: Геркулеса, который изобрёл кулачный бой, и Меркурия, который слывёт изобретателем борьбы, а также Поллукса, наставника боя в цестах. Так и вышло, что ответ Аполлона согласовался с указами Александра.⁷⁰⁷¹

Then the Thebans who had escaped by flight gathered, when the time came, and sent to consult Apollo whether the fates might perhaps permit them to restore their city; and they received an answer of this kind: Maia’s son, Alcides, and Pollux, author of the cestus fight, By their art have given Thebes its return and its settled life. After this Alexander approached Corinth. There, as it happened, a solemn contest was being held among them, and they asked Alexander to attend and preside over that contest. The king agreed; and while he was rewarding very many, according to their merit, with crowns and most generous gifts, a certain Theban named Clitomachus entered himself for the wrestling contest, the fight with the cestus, and boxing. And when he had first beaten his opponent in wrestling and claimed the crown for his labour, Alexander bade him first complete the rest, and promised that if he prevailed with like fortune there would be nothing at all that the king would refuse him if he asked. So, stronger with the cestus and more fortunate still in boxing, he returned to the king to be crowned. And when the herald, according to custom, asked him what his name was and of what city he declared himself a citizen, he answered that he was called Clitomachus but had ceased to have a city. And he added that he had once had a city, but before Alexander came to the throne; under his rule his fatherland had perished. Then Alexander, understanding what the petitioner was aiming at, ordered it to be proclaimed through the herald that it was permitted to rebuild Thebes in honour of three gods: Hercules, who invented boxing, Mercury, who is famed as the discoverer of wrestling, and also Pollux, who is master of the cestus. And so it came about that Apollo’s response agreed with Alexander’s edicts.⁷⁰⁷¹